|
Склон был крут, мы могли подниматься только через балку, телеги были на виду, и мы решили, что Нулан попал в западню, и его труп вместе с остальными валяется на другом склоне. Но едва мы приблизились к обозу, с обрывов и гребня нас осыпали стрелами боссонские лучники, а потом снизу в тыл ударило не меньше двух сотен тяжелой конницы! Мы отбивались как львы и перебили не меньше половины, но тут с гребня ринулись пешие наемники с огромными мечами и секирами, их тоже было не меньше двухсот, свирепых, как демоны, и мои верные товарищи полегли чуть ли не все до одного, и я сражался, пока не сломалась сабля, и тогда сам Нулан подкрался сзади и накинул мне аркан на шею. Потом они пытали меня — ты видишь, что они сделали с моим лицом? — а я плевал в их злорадные рожи. Клянусь, повелитель, я бы с радостью принял смерть, но кто бы тогда сообщил тебе о гнусной измене, о сговоре Нулана с киммерийским уб…
— Заткнись, ты, скудоумный плод совокупления Нергала и шелудивой ослицы? — Разъяренный Кан-Хан так скрежетал зубами, что казалось, они вот-вот посыплются, изо рта. От его рыка Хакампа испуганно всплеснул крыльями. — Безмозглый дурак, ты даже не додумался послать разведчиков на гребень! Нулан ничем не рисковал, когда поджидал тебя в засада, он же знал, что имеет дело с безголовым выродком. Двести конников, двести пехотинцев, боссонские лучники! Ха! Готов поспорить на свои потные ядра, что у Конана и Нулана было не больше шести-семи десятков людей, но у них мозги, а у тебя, мразь, червивый кизяк! Я тебе задал вопрос, шакалья сыть! Кто твой командир? Чьи приказы ты обязан выполнять? — Твои, повелитель? Ты мой командир! — Я? — На широком лице появилась свирепая усмешка. — Но ты же плюешь на мои приказы, Ияр. Ты выполняешь команды Нулана. Он тебе дал сучьего коня и велел ехать ко мне, и ты поскакал быстрее сучьего ветра. Значит, он твой командир, да, Ияр? Значит, ты ему теперь подчиняешься? Ияр пошатнулся — у него все плыло перед глазами. Повелитель обвинял его в измене, и он великолепно представлял себе, что за этим последует. Уж лучше бы он остался в руках Нулана! Уж лучше бы погиб на костре. — Ты меня предал, Ияр, — с деланной грустью сказал Каи-Хан. — Ты предал всех нас. Твоих боевых друзей. Твою священную родину. Ты изменник, Ияр. Молодой сотник прижал ладони к изуродованному лицу и застонал от отчаяния и ужаса. — В вашем гордом Апе нет рабов и хозяев, нет господ и слуг, — говорял Каи-Хан. — Все воины равны между собой, но уж если они выбрали себе командира, то должны ему подчиняться. Иначе получается измена. Вот так-то, Ияр. Что у нас делают с предателями? — Ы-ы-ы-ы… — обреченно провыл сотник. — Но есть в степи закон, который гласит: апийский воин, обвиненный в измене, вправе отстоять свою честь в поединке у столба. Даже если он при этом умрет, его честь будет спасена. Ну что, Ияр? Готов доказать, что ты мужчина? Толпа ворчала, и было неясно, кого она осуждает: Ияра или Каи-Хана. Предводитель окинул ее надменным и злым взглядом и отрывисто приказал помощникам: — Столб сюда. Несколько человек бегом покинули круг. — Я тебя обвинил в предательстве, — произнес Каи-Хан, глядя на Ияра, — и теперь, если не вызовешь меня на поединок, ты примешь пытки и собачью смерть. Я бы на твоем месте не раздумывал. — Ы-ы-ы… Помощники Каи-Хана принесли окоренное бревно длиной в два человеческих роста, быстро выкопали яму, поставили столб в потащили к нему Ияра. Сотник заливался слезами и нечленораздельно лепетал, Каи-Хан смотрел на него без особого злорадства, и Бен-Саиф прекрасно его понимал: за трусость Ияра повелитель Апа расплачивается собственным авторитетом. |
