Вокруг тянулись многие и многие акры темных бархатистых дорог. Тени кустов на фоне ночного неба напоминали очертания города. Это и был город, воздушный город — только созданный без плана и смысла, без цели. А свалившись в канаву по обочине какой-нибудь из дорог этого высокого селения, можно было разбиться насмерть.

Да и ни одной зеленолистной беседки, скамеечки или колодца не видно. В дворцовых садах все иначе.

Назвать медленное и неуклюжее передвижение Тахгил по верхушкам кустов «ходьбой» можно было бы разве что с очень большой натяжкой. Она спотыкалась и шаркала ногами, как ребенок в отцовских башмаках или как преклонный старик, согбенный тяжестью лет. И почти ни о чем не думала — старалась выкинуть из головы все посторонние мысли. Вокруг клиньев, кубов, пирамид, арок, зубцов, лестниц и спиралей воздушного города порхали ночные существа: совы, летучие мыши и сладкоголосые лунные мотыльки, воспетые во множестве баллад, трепет их причудливо разукрашенных лазурных крылышек порождал тихую музыку. Время от времени появлялся и черный лебедь. В отличие от найгеля лебединая дева могла разговаривать на Всеобщем наречии, только когда принимала человечий облик, а превращаясь в птицу, эту способность теряла. За всю ночь Тахгил не получила от нее ни единой весточки, но само присутствие Витбью, несмотря на скрытую враждебность, подбадривало смертную девушку — и та с новым мужеством шагала по черным поднебесным тропам.

В зелень кустов вплетались пурпурные лозы благоуханного винограда. В зарослях можжевельника призывно алели ягодки — в этих краях они были вовсе не горькие, а сладкие и очень вкусные. Два раза — в полночь, а потом в час ухта — Тахгил давала лебединой деве привязанную к веревке флягу. Зажав веревку в сильном клюве, птица вскорости возвращала флягу, наполненную чистой водой из ручья. На рассвете девушка нашла себе уютный завиток, выступающий над основным уровнем кустов, и, спрятавшись за ним от ветра, прилегла отдохнуть. Зверьки, что объедали живые изгороди, как раз начали вылезать из ночных укрытий. Девушка с любопытством следила, как они, деловито щелкая челюстями, точно секаторами, двигались по зеленому настилу. Ей они не мешали — лишь так же деловито обкорнали подросшие побеги, ровнехонько обрисовав очертания ее лежащей фигуры.

Семь ночей продолжался этот утомительный путь. Семь ночей Тахгил ковыляла вперевалку на своих неуклюжих кустоходах. Звезды, луна, протяжные лебединые крики, вечная угроза Охоты, которая хоть и не показывалась, но давала о себе знать в отзвуках ветра… А еще — муки лангота, сны о Торне, столь яркие и живые, что девушка думала, уж не сошла ли она в самом деле с ума. Теперь, когда на пальце у нее уже не было защитного кольца, тоска и мука потери терзали бедняжку еще ужаснее. Силы постепенно оставляли ее.

Пробудившись однажды вечером, Тахгил обнаружила, что ее волшебная провожатая, приняв человеческий облик, пристроилась на верхушке куста, объеденного в виде трапеции.

— Тихоходная путница торжествует по праву, преодолев половину преграды, — сообщила лебединая дева. — Отсюда вдоль изгородей идет извилистая тропинка. Лебедь легко направит беспомощную бедолагу в нужную сторону.

— Беспомощная бедолага благодарит благородного лебедя, — в тон ей ответствовала Тахгил и, ухватившись за верхние веточки, начала неуклюже сползать вниз.

Спуск оказался легче подъема — земля притягивала девушку к себе, а упругие побеги задерживали падение, так что Тахгил благополучно приземлилась, пусть и не обойдясь уж совсем без царапин, но отделавшись малым. Внизу ее поджидали уриск и найгель.

— Снова привет, верные мои друзья, — улыбнулась Тахгил. В ее волосах — тех самых локонах, прядь которых все еще держала открытыми последние Ворота, ведущие из Эриса в Фаэрию — торчали запутавшиеся сучки, листья и веточки.