— А ты думала, я поцеловал тебя в знак любви? — спросил принц. — Вот ведь глупая и тщеславная девица! Увы, вынужден разочаровать тебя — твои расчеты не оправдались.

Ашалинду охватили ярость и отчаяние. Недавним поцелуем он лишил ее дара речи. А ведь единственная слабая надежда пленницы состояла в том, чтобы пустить в ход исключительно людское оружие — умение лгать. Однако теперь она снова стала немой — и на безумный миг на Ашалинду нахлынул иррациональный страх, что вместе с немотой к ней вернутся и все остальные напасти, что она снова сделается уродливой, одинокой, всеми презираемой, снова лишится памяти. Пророческий дар Моррагана каким-то образом предупредил его о намерениях пленницы. Кто-то предаст меня - уж не ты ли? Ведь она и в самом деле хотела крикнуть что-нибудь Ангавару, помочь ему, если только получится, — и вот теперь это стало невозможно.

Однако пока Ашалинда скакала с принцем вниз с Черного кряжа, ее вдруг осенила новая мысль, рожденная отчаянием. Сперва совсем слабая, мысль эта постепенно обрела отчетливые очертания, начала набирать силу.

Когда Морраган со своей свитой приблизились к полю боя, раздались всеобщие крики, и сражающиеся отряды разъехались, остановили битву. Боевые кони замерли на месте, на Равнину пала тишина, мгновенно объявшая все кругом, — так пробегает рябь по глади черного озера. Внизу, под обрывом, сражение тоже прекратилось. Колдовские твари уже не рвались напиться человеческой крови, а солдаты Эриса, повинуясь какой-то первобытной интуиции, разом поворачивали головы к Вышней равнине.

Орел и Ворон сошлись.

Невдалеке друг от друга всадники спешились, однако Морраган по-прежнему удерживал свою пленницу, легонько обвив рукой ее талию. Снова, после столь долгой разлуки, увидев Торна, девушка вся трепетала от волнения. Воители, созданные из огня и тени, высокие герои древних легенд, эти королевские братья, ныне взиравшие друг на друга, но разделенные непримиримой и горькой враждой, были так хороши собой, что при одном взгляде на них сердце останавливалось от восторга, дыхание замирало на устах. Опасными выглядели они, и один, и другой — но какими же прекрасными!

Ашалинда впервые видела Торна тем, кем он был на самом деле, а не тем, за кого себя выдавал. И в первый раз он видел ее такой, какой была она. Ни тени упрека не омрачило его взор, ни малейшей горечи, что она не доверила ему своей тайны. Он глядел на нее с таким лихорадочным напряжением, такой скорбью, что ей вдруг пришло в голову: если Светлый вообще способен глубоко любить, то в глазах Ангавара она сейчас читала именно такую страсть. Открытие это потрясло Ашалинду до глубины души, исполнило жгучей, невыносимой радостью. Девушка глубоко устыдилась того, что так незаслуженно сомневалась в возлюбленном. Увы, понимание пришло к ней слишком поздно.

Ангавар-Торн не улыбнулся ей, даже не посмотрел на нее вторично после того первого обмена взглядами, в котором было выражено столь много. Все его внимание было устремлено на Моррагана, Ашалинды же он словно и вовсе не замечал. Она знала его достаточно хорошо, чтобы отдавать себе отчет: его всегда более всего интересует то, на что он обращает меньше всего внимания — показное небрежение маскирует самый пристальный его интерес. На самом деле он не упускал ни единого движения девушки.

— Ключ у меня, — холодно, без всяких преамбул произнес Морраган.

Ангавар ответил ему — и ясный голос короля Светлых звучал мягко, как спокойный океан, в глубине которого скрываются смертоносные течения:

— Не ключ, а девушка. Будь у тебя ключ, ты бы сейчас стоял на иных берегах.

— Она и есть ключ — и ты прекрасно это знаешь, — парировал Морраган, — только вот знание досталось тебе слишком поздно.