Час был уже поздний. Внезапно в комнате раздался тяжелый грохот — словно на пол бросили чью-то тушу. Эрроусмит поднял взор.

— Мирт очень красив, — Бетони говорила чуть громче, чем следовало бы, — но из всех растений, что не выращивают в садах, я больше всего люблю боярышник. Цветы у него белоснежные, как сама чистота, ягоды алые, как страсть, а листья зелены, как молодая весна. В колючих ветвях находят приют мелкие пташки — и потому в зарослях боярышника не умолкает птичий звон. Даже зимой его мрачные облетевшие ветви, вырисовывающиеся черными линиями на фоне серого неба, красивы какой-то особенной дикой красотой.

— Но эти колючки жестоки, — напомнила Соррель, бросая очередной быстрый взгляд на окно. — А уж если принести его цветы в дом, злосчастья не миновать.

— То же касается и ландыша, и всех прочих белых цветов, — возразила Бетони.

— Да, но все не так опасно, как принести в дом сирень, — вставила словечко старая Хейзел.

— Не стану спорить, что колючки боярышника бывают жестоки и злы, — сказала Бетони, — но только к глупцам и невежам, приближающимся к боярышнику без должной осторожности. Что же до того, чтобы ставить цветы в дом, — да кому же захочется рвать этакую красоту и смотреть потом, как она вянет, когда на ветке, под поцелуями солнца и дождя она долго еще сохранит свежесть и аромат? Говорят, что из всех белых цветов Светлые более всего любят именно боярышник, потому-то и прокляли всех, кто посмеет ломать ветки и запирать их в четырех стенах.

— Говорят, терновник вообще находился под покровительством волшебного народа, — промолвила Хейзел. — А кое-кто считает, будто бы эти чары все еще в силе. Когда я была девочкой, любой терновый куст, что рос наособицу, называли «деревом Светлых». Да и по сей день никто не режет веток у таких деревьев: повредить «дерево Светлых» — вернейший способ накликать на себя смерть или помешательство. Снаружи раздался шум. Все пять барышень, а с ними и почтенная старая дева поспешили выбежать из дома. По Эрречде бежал какой-то человек.

— Идите и поглядите! Идите и поглядите! Там, за Западными воротами, на утесах!

Группка жителей деревни уже торопилась к воротам. Стражники, захлебываясь, рассказывали, что за тварь только что прогнал мимо них деревенский голова.

Накинув плащи, девушки поспешили следом по дороге, которая шла по самому краю утеса, так что внизу с шумом били соленые волны прибоя и тучи брызг порой захлестывали через кромку скал. Поднялся ветер, море свирепствовало на острых камнях, кипело белой пеной, ни дать ни взять — молоко на огне. При свете звезд острые валуны внизу блестели, точно выточенные из сизого камня голуби. Стеклянные водные валы разбивались о них, поднимались клубами серебристого пара.

Существо, с которым сражался Эрроусмит, было прибито к земле на самой вершине утеса. Из туловища существа — Тахгил оно показалось просто кулем белой шерсти — торчала рукоять топора.

— Не бойтесь, — промолвил Эрроусмит, обвивая теплой шершавой рукой талию девушки. — Оно явилось в дом, и я погнался за ним с посохом в одной руке и топором в другой. Оно помчалось на утесы, я за ним. И только Оно уж собралось соскользнуть с камней в море, я выкрикнул Слово и метнул топор.

— Где Паук? — кричали селяне. — Позовите Паука.

Однако тот, судя по всему, знатно напраздновался во время Катания-на-Ворвани и все еще не отошел от воздействия крепкого яблочного вина, а потому просыпаться и не думал.

Сбившись в кучку на солидном расстоянии, которое они сочли безопасным, зеваки разглядывали прибитую к камням непонятную тварь.