– Но вы же дали нам свое генеральское слово! – наивно вздумали было призвать Лористона к совести сенаторы. Генерал рассмеялся им прямо в лицо:

– Какие могут быть сомнения! Слово было мое, а потому я его забираю обратно! Отныне я объявляю Рагузу французской провинцией и всякий из вас, кто нарушит наши законы, будет расстрелян мною лично! В ближайшее воскресенье я посажу на центральной площади дерево свободы, а потом мы все вместе станцуем «Карманьолу»… Поверьте, это будет очень весело!

А чтобы сенат понял, что он шутить не намерен, Ло-ристон тут же опустошил не только республиканскую казну, но и забрал все серебро из местных церквей, не гнушаясь даже окладами. Впрочем, Лористон публично заявил о своем миролюбии.

– Я готов хоть завтра покинуть Рагузу, если Сенявин навсегда покинет Адриатику и передаст мне Катторос… Корфу! – Но ведь русские на это никогда не пойдут!

– Тогда мне придется их выбивать, а вам оплачивать мои издержки!

– Но ведь мы об этом не договаривались! – побледнели нобели.

– Примите мои извинения, господа, но я вас тогда обманул!

Сдав суда в комиссию и ожидая прибытия «Венуса» с Корфу, мичман Броневский решил не терять время даром, а побродить по окрестностям Черной Горы и посмотреть, как живут черногорцы. В самом городе делать было нечего, ничего в нем не было достойного внимания, лишь одна лавка, да порядком замызганный трактир с изорванным биллиардным столом. Общества интересного тоже не было. В городе обитало несколько армейских офицеров, которые по приказу Сенявина занимались восстановлением и укреплением городской цитадели Эспаньолы, но те были заняты на работах с утра до вечера и компании составить не могли. Пойти потанцевать тоже было некуда. Бокезцы вообще не любили танцев, говоря, что не понимают, как можно платить деньги для того, чтобы вспотеть! Вся жизнь сосредотачивалась в выходные дни у ворот Фьюммьеры, где собиралось на базар множество черногорцев. Залив, где размещался порт и город Катторо, со всех сторон окружали хребты высоких, обнаженных гор, переходящие у самого берега в густую зелень бесчисленных садов, между которыми раскиданы были выбеленные домики с крышами из красной черепицы. Стояла весна – самое прекрасное время на земле. Каждый день Владимир менял места своих прогулок и спустя некоторое время уже довольно неплохо знал окрестности Катторо. Остановился он в семействе Бело-диновичей, живших в доме на берегу, неподалеку от приведенных Броневским судов. Русскому офицеру отвели лучшую комнату, у них же и столовался. Хозяева кормили без особых изысков, зато сытно.

В соседнем доме проживала почтенная старушка, вдова Протопопа Петровича, известного в свое время правителя Катторо. Старушка жила умеренно и уединенно, несмотря на то, что пользовалась всеобщим уважением и ни в чем не нуждалась. Умеренность – вообще характерная черта приморских славян. К русскому офицеру старушка отнеслась с особым уважением. Все началось с того, что однажды она получила письмо от сына из Смирны, где тот жил, занимаясь торговыми делами, и стала терпеливо ждать времени, когда можно будет сходить к местному батюшке, который бы ей то письмо прочитал.

– Зачем же ждать? – удивился Броневский, когда услышал от своих хозяев о письме, пришедшем к соседке. – Давайте я и прочту!

Спустя несколько минут вокруг мичмана собрались сразу две семьи: многочисленные Белодиновичи и старушка Петровича со своей младшей дочерью Марией.

– Неужели вы, господин, разумеете по-славянски? – никак не могла поверить старушка, протягивая Броневскому свернутое в несколько раз письмо.