С крепостных стен русских моряков встретили приветственным залпом. Толпы ликующих людей кричали «ура». Несколько застигнутых в гавани французских приватиров тут же, без долгих раздумий, спустили свои флаги. Городской сенат, состоявший еще из старых венецианских дожей, был, впрочем, настроен к прибывшим весьма прохладно.

Дожи встречали русского главнокомандующего со всею важностью в длиннополых черных мантиях и в длиннейших старомодных париках. Вице-адмирал говорил с ними напрямую:

– Французы непременно решатся на захват Рагузы, а потому пока не поздно я предлагаю вам союз и взаимную помощь! Поймите, что у Наполеона нет морской силы, а у России она есть! Если вы примете сторону нашего неприятеля, то мы лишим вас морской торговли, без которой вы погибнете!

– А нельзя ли нам остаться нейтральными? – спросили озадаченные таким оборотом дела дожи.

– Нельзя быть наполовину беременными! – ответил русский командующий. Вельможи переглянулись.

– Мы готовы к союзу с вами! – сказали они, но голоса при этом прозвучали без особой радости.

На стене парадного зала в золотой рамке висел лист хартии, данной некогда Рагузе султаном Османом, о ее неприкосновенности. Султан был неграмотен, а потому вместо подписи приложил к бумаге свою ладонь, вымазанную чернилами. Нобили глядели на чернильную султанскую пятерню и вздыхали о счастливом времени. Что то будет теперь?

Настроение, с которым встречали русских моряков в Катторо, в корне отличалось от приема, оказанного ра-гузским сенатом. Если православная беднота встречала прибывших как своих, то католическая аристократия настороженно, враждебно. В конце концов, стороны договорились, что в случае опасности, по просьбе сената в Рагузу прибудет отряд русских кораблей и солдаты десанта для совместных действий против французов. Однако кислый вид венецианских нобилей Сенявину особой уверенности в их искренности не внушил. Отказался рагузский сенат и от помощи постоянного русского гарнизона.

– Что ж, дело ваше! – пожал плечами Сенявин. – Однако как бы не пришлось в скором времени раскаиваться!

Выбирать, однако, было не из чего, и приходилось довольствоваться хотя бы достигнутым соглашением. Вежливо откланявшись, Сенявин вернулся к себе на «Елену», и отряд кораблей немедленно взял курс на Триест.

– Чует мое сердце: добром в Рагузе дело не кончится! Это не Катторо с Черной Горой! – поделился он своими мыслями с каперангом Быченским. – Может, нам следует еще что-либо предпринять?

– Что могли, мы уже сделали. Теперь остается надеяться лишь на голос разума рагузских правителей!

В Триесте командующего должны были ждать последние свежие новости из Петербурга, в которых он так сейчас нуждался. К тому же судам отряда требовалась немедленная починка, и вице-адмирал хотел использовать время пребывания в Триесте с максимальной пользой для себя. Едва суда втянулись в гавань самого северного из адриатических морских портов, Сенявина известили, что никаких известий для него пока нет…

А 15 мая 1806 года на борт неожиданно прибыл австрийский главнокомандующий в Далмации и одновременно комендант Триеста фельдмаршал Цах. Неоднократно битый французами, он старался теперь предупредить все их желания. Фельдмаршал был озабочен, но при этом, как всегда, исключительно надменен и нагл.

– Вам надлежит немедленно покинуть Триест! – без обиняков заявил он, даже не удосужившись поприветствовать русского командующего, что было вопиющим нарушением элементарного этикета.