– Что там происходит? – заволновался Броневский, силясь разглядеть то, что обнаружил лоцман.

Внезапно порыв ветра донес до него обрывок фразы: «Наши! Наши!»

Почти одновременно над лодкой развернуло родное сине-белое полотнище.

– И впрямь, кажись, наши! – осенил себя знамением мичман. – Вот злодеи, напугали так напугали!

На лодке оказалась бокезская команда, которая с явным сожалением узнала, что столь богатые призы уже захвачены до них. Капитан корсара, с ног до головы увешанный оружием, поднялся на борт требаки. Он чинно раскланялся и поцеловал руку русскому офицеру. Остальные касались руками его мундира и кланялись. После этого капитан принес тысячу извинений за ошибку, так как, не видя флага, посчитал, что суда идут из Кур-цало, а потому они неприятельские.

– Какие могут быть извинения! – пожал плечами Броневский. – На войне, как на войне!

Затем капитан корсара сообщил, что неподалеку бродят и французские корсары. Оба начальника выпили по стакану вина и расстались. При этом бокезец взялся сопроводить караван до Рагузы.

Еще день плавания, и снова караван попал в полосу противного ветра. Решив не рисковать, Броневский завел свой флот в бухточку. На берегу удалось подстрелить двух коз и барана, кроме этого, нарвали каштанов, которые матросы нашли похожими на горох, так что пир получился на славу. Ветер переменился. Вскоре открылась и Рагуза. Корсар приблизился к корме, отсалютовал из всех пушек и ружей, а затем ушел на свой пост. Караван же требак начал медленно втягиваться в рагузскую гавань. Прибывших встречал сам градоначальник. Перво-наперво он пригласил российского мичмана выпить с ним кофе в местной кофейне. К немалому удивлению Броневского, испив по чашке кофе и выкурив по трубке табаку, каждый из присутствующих расплатился сам за себя, причем, когда хозяин кофейни узнал, что молодой человек в мундире является русским офицером, он взял с него вдвое. Когда вернувшийся к себе на требаку Владимир рассказал о рагузском гостеприимстве лоцману, Спиридаро от души посмеялся:

– У рагузцев воды морской не выпросишь в море, а ты думал, они тебя кофе угощать станут! Здесь каждый грызет свой кусок в своем углу! Это же не мы, славяне, это венецианцы!

– Что ж, – пожал плечами мичман. – Теперь буду знать!

На следующий день, пользуясь попутным северным ветром, Броневский вывел свой караван в море и через пару дней уже был в Кастель-Ново, где сдал суда под роспись в Призовую комиссию.

– Камень с шеи сбросил! – обрадованно сообщил он Спиридаро.

– Куда теперь? – поинтересовался старый лоцман. – Отдыхать?

– Как получится! Своих буду ждать, а там, наверно, опять в море! – Это каких же «своих»? – «Венус»!

Мичман сошел на берег с настроением Колумба, открывшего Новый Свет. Еще бы, за его плечами было самостоятельное командование пусть на самом маленьком, но все же судне. Теперь он уже настоящий моряк, знающий, почем фунт лиха!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Большая европейская политика в те дни совершала новый головокружительный поворот. Померившись силой на полях войны, Париж и Петербург определили себе новую арену непрекращающегося соперничества. Этой ареной предстояло стать Адриатике. Из вспомогательной силы сенявинская эскадра в надвигающемся противоборстве внезапно становилась силой решающей. Именно Сенявину, по замыслу императора Александра, предстояло избавить общественность от аустерлицкого синдрома. Ныне России, как никогда ранее, нужны были победы. Их ждали в Петербурге от Сенявина. Для французского императора контроль над Адриатикой, помимо всех выгод, был еще и делом чести.