А тем временем на Мысе Крафт говорил своим коллегам:

– Этот сукин сын у меня никогда больше не полетит. Крафт был в ярости. По его представлениям, Карпентер проигнорировал многочисленные предупреждения диспетчеров по всему миру о напрасном расходе топлива, и это едва не вылилось в катастрофу, которая могла нанести непоправимый вред программе. А еще поведение Карпентера ставило под сомнение способность системы «Меркурия» выдержать длительный полет – такой, как семнадцать витков вокруг Земли Титова. А почему эта катастрофа едва не случилась? Да потому что Карпентер вел себя как Всемогущий и Всеведущий Астронавт. Он не обращал никакого внимания на советы и предупреждения всяких мелких сошек. Он явно верил в то, что астронавт – простой пассажир капсулы – является сердцем и душой космической программы. Все возмущение инженеров по поводу чрезмерно высокого статуса астронавтов теперь выплеснулось наружу… по крайней мере, в HАСА. А вне HАСА ничего не изменилось. Карпентер, как и Гриссом до него, был образцовым героем-смельчаком; всего лишь небольшая проблема в конце полета, вот и все. Очень удачный полет; вперед, дайте парню его медали и все, что ему причитается.

И теперь, когда рану растравили, нашлись и такие, кому было очень приятно следить за подобным толкованием полета Скотта: Карпентер не просто напрасно потратил топливо, развлекаясь с рычагами управления и проводя свои эксперименты. Нет, он еще… занервничал, когда наконец понял, что топлива почти не осталось. В результате он забыл отключить ручную систему, когда перешел на автоматическое управление, и таким образом действительно полностью истратил топливо. А потом он… запаниковал! Вот почему Карпентер не смог установить правильный угол капсулы и включить тормозные двигатели простым нажатием кнопки… Вот почему он вошел в атмосферу под таким маленьким углом. Да Скотт едва не проскочил атмосферу, вместо того чтобы пройти сквозь нее… и едва не прыгнул в вечность – потому что запаниковал! Вот как обстояло дело! Это было самое страшное обвинение, которое только можно бросить пилоту, восходящему по гигантскому зиккурату авиации. Оно гласило: «Человек утратил все, что у него было, самым страшным образом – он просто струсил». Этот грех нельзя было искупить. Проклят навеки! Худшего обвинения и быть не могло. «Вы слышали запись его голоса как раз перед потерей радиосвязи? Вы слышали в нем панику?!» На самом деле никто не мог услышать ничего подобного. Голос Карпентера звучал точно так же, как и голос Гленна, и был гораздо менее возбужденным, чем у Гриссома. Но если уж кто хотел услышать панику, особенно в словах, которые человек выдавливал из себя под действием огромных перегрузок, и если он был в этом заинтересован… то, конечно, слышал панику. «А еще у Карпентера не было нужной вещи с самого начала. Это же просто очевидно! Он отказался от нее давно. Он выбрал многомоторные самолеты. (Теперь мы знаем почему!) Он налетал на реактивных истребителях только двести часов. И в число астронавтов попал лишь по счастливой случайности». И так далее, и тому подобное. Конечно, пришлось проигнорировать некоторые объективные данные. Пульс Карпентера при вхождении в атмосферу, как и во время взлета и орбитального полета, был ниже, чем у других астронавтов, включая Гленна. Он никогда не поднимался выше ста пяти ударов, даже в самый критический момент вхождения в атмосферу.