— Я не допущу больше опасностей, чем необходимо, пока он не будет готов справляться с ними, — быстро произнесла она. — Я уже давно поняла, что Леон совершенно бездушный человек, но надеялась, что хоть вы понимаете меня.

— Понимаю, и очень хорошо. Вы ведете себя, будто в ребенке — вся ваша жизнь. Это неправильно — и для него, и для вас. Вы еще очень молоды.

— Как раз о себе-то я и не думаю.

— А когда придет время подумать — что тогда?

Она никак не могла натянуть перчатку.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— А я думаю, что понимаете, — сказал он холодно. — В вашей жизни будет другой мужчина; несмотря на свой независимый вид, который вы выработали, вы — женщина того рода, которая нуждается в мужчине — в его любви и защите. Когда-нибудь думали, как он будет относиться к ребенку?

— Конечно нет.

— А надо бы, мой друг. Когда придет время, вы будете думать, что он должен любить мальчика, потому что он ваш. Но, — произнес он тихим и предостерегающим тоном, — ему покажется почти невозможным даже терпеть ребенка, который требует от вас большую часть заботы и внимания. Потому что, если вы будете по-прежнему ставить интересы Тимоти превыше всего, знаете, что случится? Он сам будет ожидать и требовать первого места в вашей душе. Всегда!

Кэтрин слушала, склонив голову, и ее губы, криво изогнувшись, плотно сжались.

— Я делаю то, что считаю правильным, — тихо ответила она.

— Знаю, — небрежно сказал он. — До свидания, — и шагнул к двери.

Она тихо попрощалась и мимо него спустилась по трем широким ступеням, взяв Тимоти и механически улыбнувшись Майклу Дину, который стоял у открытой двери желтой машины, театрально кланяясь. Сев, она посмотрела на вход в вестибюль. Филиппа уже не было.

— Что это с нашим другом доктором? — спросил Майкл, усаживаясь рядом с ней. — Он посмотрел на меня, как будто я что-то вроде сколопендры.

— Он мной недоволен. — Кэтрин оглянулась назад, на Тимоти.

— Ну как, все в порядке?

— Да. Можно я сейчас съем шоколадку?

— Не стоит… — Она хотела сказать, что он может испачкать рубашку. Черт бы побрал этого во все влезающего, хитрого, скрытного, очаровательного доктора! Какое ему дело до нее?

— Хорошо, съешь, — разрешила она. — Когда будем в Ницце, попьешь лимонаду.

Она старательно вела машину по главному бульвару Понтрие к выезду на карниз.

Тимоти тоненьким голосом спросил:

— Мама, хочешь шоколадку?

— Нет, спасибо, родной.

— А вы хотите, мистер Майкл?

Майкл повернулся и посмотрел на него:

— Никогда еще не видел такого вежливого ребенка! Какой у тебя шоколад, дитя? Ладно, давай кусочек! Не решаюсь закурить в этом передвижном будуаре.

— А что такое бу… двар?

— Ну, это место, где леди… г-м-м… ладно, мал ты еще. Эй-эй, не вози грязными пальцами по сиденью. Кожаное!

Кэтрин внезапно рассмеялась. Как хорошо, что есть такие беззаботные люди, как Майкл, и как смешно слышать, что и он делает такие же замечания, что собиралась сделать она. Она вытащила платок из кармана короткого кремового летнего пальто и бросила его назад. Тимоти поймал его, и она услышала, как он возится, усаживаясь на мягком диване.

— Как прошел осмотр? — спросил Майкл, прожевав шоколад.

— Все хорошо.