— Когда он со мной, я обращаю на него очень мало внимания. Думаете, я хочу, чтобы люди заметили, что мой внук — мой внук! — пугается всего нового, что он видит? Каждый раз я надеюсь, что он будет вести себя, как подобает мальчику, но не тут-то было. Я пришел к заключению, что придется выбивать из него эту боязливость.

— Друг мой, — ровно произнес Филипп, — перед вами обычный чувствительный ребенок, а не звереныш.

— В его возрасте я был зверенышем.

— Но мальчик не такой, как вы. Он больше похож на свою мать.

— Я что-то не замечал, чтобы она пугалась.

— Она старше, у нее выработалась система защиты. И не думайте, что она такая же храбрая, как вы; физическая и интеллектуальная сила необходима такому мужчине, как вы. У женщин другая сила — она в их характере.

— Она упряма, — сказал Леон. — Глядя на нее, никогда этого не подумаешь, но у нее упрямство и напор мула. Вы скажете, что она очень хрупкая, и ошибетесь тысячу раз! В том, что касается ребенка, у нее свои невообразимые принципы и железная воля.

— Видел, — сухо сказал Филипп.

— Пожалуйста, перестаньте обсуждать меня, как будто меня здесь нет! — воскликнула Кэтрин. — Куда вы хотели поехать с Тимоти сегодня днем, Леон?

— Я сам не собирался ехать. Он должен был поехать вместе с Люси и ее приятелями на юношеские соревнования по боксу. Но забудем это, — с яростью сказал он. — А то у него, наверное, будут ночные кошмары после этого. Валяйте, водите с ним хороводы вокруг розочек, собирайте ракушечки у моря, пичкайте его мороженым и телевизором! Но я вам вот что скажу, — он наклонился вперед, стуча пальцем по столу, — я все равно сделаю из него мужчину! Пусть даже придется запирать вас на ключ на это время!

— Ну хорошо, Леон, все понятно. Подумайте о своем кровяном давлении, — прервал его Филипп.

К счастью, как раз подкатили тележку с ленчем, и всем им пришлось пересесть к накрытому рядом столу. Пока по тарелкам разливали холодное консоме и придвигали холодные мясные закуски и салат, Леон успокоился. Но, несмотря на упорно сохраняемую ею полную внешнюю безмятежность, Кэтрин было не по себе, и не только из-за того, что впервые за десять-двенадцать дней Леона так прорвало и он наконец высказал возмущение ее методами воспитания сына.

Филипп вставлял уместные замечания, помогал всем обходить острые углы в разговоре, незаметно, но настойчиво увлек Леона в обсуждение новых мотивов в китайском искусстве. Но в его отношении к Кэтрин сквозило какое-то холодное равнодушие.

Завтрак кончился. Они пересели к другому столу. Кэтрин налила всем кофе, взяла предложенную ей сигарету.

— Значит, вы побывали в казино, — начал Филипп. — И как вам все это показалось?

— Захватывающим и необычным.

— Вы играли?

— Я — нет, а Майкл играл. Он думал, что я принесу ему удачу, но ничего не вышло.

— Не огорчайтесь из-за этого. Есть суеверие, что женщина, приносящая удачу за игорным столом, сама проигрывает. Дин хороший компаньон в таких местах, нет?

— С ним весело.

Как будто они разговаривают через стеклянную преграду. Филипп так умел сохранять этот барьер между собой и всеми женщинами… кроме Марсель Латур, несомненно. Кэтрин чувствовала, что больше не может выносить эту атмосферу.

К дому подъехало такси. Из машины вышел мужчина. Чувство давящего одиночества вдруг исчезло.