Старик препоручил задание слуге. Подошла горничная, несущая чемодан Люси, и ей было велено стоять и ждать, когда приведут машину, а потом уложить чемодан в багажник, да понадежнее.

— Я пойду попрощаюсь с моими друзьями, — сказала Люси и неторопливо направилась в сад.

Кэтрин встала, как бы желая присоединиться к ней, но Люси даже не остановилась, негромко сказав на ходу:

— Вы были правы, что не обратили внимания на мою вчерашнюю просьбу. Нам нечего сказать друг другу.

— Люси…

Но она прошла мимо, а у Кэтрин не было ни энергии, ни желания бежать за ней. Дело было сделано, и Люси, вероятно, после мучительной ночи высокомерно отступила.

Кэтрин услышала голос, от которого у нее всегда начинало сильнее биться сердце, и открыла глаза. Он разговаривал с каким-то стариком по-французски, в его словах слышалась какая-то успокоительная интонация. Кэтрин по нескольким донесшимся словам поняла, что тот жалуется на боль в спине, которая никак не проходит. Что отвечал Филипп, она не поняла, потому что он стоял к ней спиной, но она видела, как на лице старика показалась улыбка облегчения и он, слушая Филиппа, все кивал. Какое умение говорить с людьми, подумала она с горечью, какой он спокойный и дружелюбный с мужчинами, какой оживленный и обаятельный с женщинами… и какой лед скрывается под дружелюбием и обаянием.

Она услышала вдали крик, потом второй, ближе, и вдруг время сжалось и остановилось; садовник кричал, указывая на что-то, Филипп кинулся бегом в направлении суматохи, за ним заспешили гости. После момента оцепенения Кэтрин обежала глазами сад… Тимоти!..

Сердце оборвалось и потом застучало где-то в горле, вызывая удушье. Она бежала изо всех сил, чуть не сбивая людей с ног, чуть не натолкнувшись на Люси; в какую-то долю секунды ей показалось странным, что Люси — единственная, кто спокойно уходит от суматохи. Все бежали к бассейну где попало, по траве; расступались, давая дорогу, рабочие. Брюлар кричал ей:

— Это наш мальчик, мадам! Велосипед!

И она увидела бассейн с белыми и розовыми цветами, колыхающимися по всей поверхности, и Филиппа, одной рукой держащего голову Тимоти над водой и второй цепляющегося за край бассейна. Десяток рук уже тянулись к нему, чтобы перехватить его ношу. Она споткнулась, но рванулась дальше, чуть не упав в бассейн; если бы ее не подхватили.

Она увидела бледное маленькое личико Тимоти, белое и какое-то неживое, со странно прилипшими ко лбу волосами. Она вырвалась, упала на колени на мрамор и схватила его. Он был тяжелый и безжизненный. Она отталкивала чьи-то руки, позволила только Филиппу взять его и в тумане услышала:

— Пусть она лежит. Мне нужно заняться мальчиком. Леон, попросите гостей уйти в дом.

Она не могла спорить. Лежа вниз лицом, со сжатыми кулаками у висков, она старалась не слушать. В голове хаотически мешались все молитвы. И когда не смогла больше выносить это, то приподнялась.

Рубашка с Тимоти была снята, Филипп массировал маленькую спину. Зубы у него были сжаты, на спине обозначились мускулы, фанатическое напряжение было в сжатом рте, тонких напряженных ноздрях. Он повернул ребенка на спину и начал легко массировать основание ребер.

Она не спускала глаз с белого безжизненного личика в агонии страха. Оно должно ожить. Оно должно. Струйка воды вытекла из посиневших губок, и Филипп мгновенно поднял ребенка в сидячее положение и открыл ему рот. Снова потекла вода, потом он глотнул, и вдруг раздался хриплый вопль, от которого дрогнул каждый нерв в ее теле. Она попыталась сесть, но чья-то рука удержала ее, и Филипп сказал как-то легко:

— Легкие как будто промылись, хорошо кричит! Пусть им займется горничная. Теперь с ним все в порядке.

Леон взял ребенка на руки и понес к дому. Сразу осунувшийся, серый, он молча шагал, а за ним, еле успевая, семенила Луиза, придерживая болтающиеся ноги Тимоти, как будто бы ни одна часть его тела не могла остаться без поддержки.