|
Ее стены были почерневшими от копоти, купол провалился. А перед ней, у позеленевшей от времени невысокой бронзовой ограды, лежали трупы пяти красноармейцев, без шинелей и сапогов, только в гимнастерках и штанах. И среди них — тело молодой девушки в синей кофточке с длинной косой. Лица казненных были покрыты инеем, на груди темнели кровавые пятна, рядом валялись винтовочные гильзы.
Я почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, а кулаки непроизвольно сжались так, что затрещали суставы. Виктор отвернулся и выдохнул:
— Твари…
— Держись, — прошипел я, хватая его за локоть и заставляя идти дальше. — Мы не можем здесь останавливаться. Мы ничего не можем для них сделать. Ничего, кроме одного — запомнить.
И мы пошли вперед. Артамонов шагал, опустив голову, я — стиснув челюсти до боли, чувствуя, как знакомая волна ненависти подкатывает к горлу. Каждый немецкий солдат, которого я видел, теперь представлялся мне не просто врагом, а соучастником этой казни. Мне хотелось выхватить «Браунинг» и начать их убивать, пока не кончатся патроны, пока кто–то не остановит меня пулей. Но я лишь скрежетал зубами и шел дальше. Задание. Оно было важнее жажды мести.
Наконец, мы вышли к Днепру. Величественная река, скованная льдом, лежала перед нами в обрамлении заснеженных берегов. Дым пожаров застилал небо, окрашивая все в грязно–серые, унылые тона. Мост, ведущий на другую сторону, был взорван. Перед въездом на него стояли три грузовика «Мерседес–Бенц», а рядом махали руками, явно о чем–то споря, полтора десятка немецких саперов.
— Краснофлотская должна быть где–то здесь, — сказал я, отойдя в сторонку и разворачивая карту. — Слева от моста, параллельно реке.
Мы свернули на узкую, застроенную старыми деревянными домами улочку. Здесь следы боев были не так заметны. Некоторые дома выглядели почти нетронутыми, лишь заколоченные окна и двери напоминали, что горожане были вынуждены оставить свои жилища. О былой мирной жизни вдруг напомнил запах свежеиспеченного хлеба. Но откуда он доносился, я так и не понял.
Мы медленно шли, сверяясь с картой и высматривая на домах таблички с номерами. Начали с «конца» и двинулись к «началу» улицы. Таблички висели не везде, и нумерация была не последовательной — отсутствовали дома с 42 по 36, а на нечетной стороне — с 47 по 41. Дом номер восемнадцать по улице Краснофлотской был одноэтажным, деревянным, на каменном фундаменте, почерневшим от времени — копией соседних домов, только резные столбики крыльца отличались. Окна были закрыты ставнями, печная труба не дымилась, и на первый взгляд дом казался нежилым, заброшенным.
Мы прошли мимо, не останавливаясь, на ходу окинув дом быстрыми взглядами. Было около полудня. Тусклое зимнее солнце, пробиваясь сквозь пелену дыма, дало необходимое освещение для изучения малейших деталей.
— Смотри, Вить, — тихо сказал я. — Снег рядом с крыльцом не тронут. Ни одного следа. И у калитки тоже. Или тут никто не был с прошлого дня, или… кто–то очень аккуратный.
— На калитке стоит тот же знак! Буква «Е», — внезапно сообщил Артамонов, нервно покусывая губу. — Совсем крохотный, нацарапанный гвоздем.
— Если снаружи нетронутый снег, то его могли нанести лишь изнутри, распахнув калитку во двор! — догадался я. — Выходит, что там кто–то сидит. Или сам Вадим, или его помощник.
— А если это ловушка? — осторожно оглядываясь по сторонам, спросил Артамонов.
— Чья ловушка и для чего ее устраивать? — вопросом на вопрос ответил я. — Давай проверим. Я зайду во двор и все там осмотрю. Ты остаешься здесь, прикрываешь. Если через десять минут я не выйду, и не подам сигнал… немедленно сваливай! Уходи из города, иди к точке эвакуации. |