Изменить размер шрифта - +

Так мы прошли, наверное, полтора километра. Подворья одноэтажных домов слева стояли плотно, забор к забору, образуя сплошную стену. И тут Альбиков резко присел, а затем лег на живот, махнув нам рукой. Мы все мгновенно упали в сухой, колючий бурьян у насыпи.

Сначала я ничего не услышал, лишь ощутил слабую, ритмичную дрожь земли. Потом до меня донесся нарастающий гул. Из–за поворота путей, метров за четыреста впереди, выползли два тусклых световых пятна. За ними угадывался угловатый силуэт.

— Бронетранспортер, — пробурчал Валуев, подползший ближе. Его дыхание парило белыми облачками. — Похоже на «  251». Едут вдоль путей, проверяют. Прут, суки, прямо по сугробам.

Тут на броневике включили небольшой прожектор. Луч света скользнул по засыпанным снегом рельсам, прополз по откосу насыпи, осветил перевернутую платформу неподалеку. На платформе луч задержался, словно тщательно обнюхивая находку.

— Они сейчас будут здесь! Оставаться на месте — верная смерть! — тихо, но четко произнес Валуев. — Бежим к домам слева!

Мы по глубокому снегу рванули к забору ближайшего подворья, слыша, как фрицы не бронетраспортере, исследовав платформу, продолжили движение в нашу сторону. Счет пошел на секунды — еще немного и луч прожектора упадет на нас. Мы едва успели — последним, перемахнув заборчик, скрылся за углом сарайчика Альбиков.

Мы не стали останавливаться в этом дворе, поскольку фрицы из патруля сразу увидят наши следы на снегу, как только доедут сюда. Перебежав огород и обогнув дом, мы нырнули в лабиринт приусадебных участков. Здесь было темнее — лунный свет едва проникал в узкие промежутки между заборами. Улочки были немощеными, да и неезжеными — лишь узкая тропинка посередине, протоптанная немногочисленными пешеходами. Минуты через две сзади раздались пулеметные очереди — патруль увидел наши следы у железной дороги и принялся обстреливать ближайшие подворья. «Обрабатывали» вдумчиво — из двух пулеметов, длинными очередями, не жалея патронов. Закончили, только выпустив штук по двести пуль на каждый ствол.

Но наступившая тишина оказалась обманчивой — почти сразу с ближайшей улицы донесся тарахтящий звук мотоциклетных моторов. Мы рухнули в сугроб у стены ближайшего дома и замерли. Из–за угла, метрах в семидесяти, вынырнули два «Цюндаппа». На первом, в коляске, четко вырисовывался силуэт пулемета «МГ–34». Мотоциклы ехали довольно медленно, с трудом пробивая себе колею, лунный свет серебрил спины солдат, блестел на касках. Стрелок в коляске беспокойно водил стволом из стороны в сторону, вглядываясь в темноту дворов. Немцы проехали мимо и скрылись за следующим поворотом.

— По улицам не пройти, засекут, серьезно они за дело взялись, — пробормотал Валуев. — Придется уходить огородами.

Мы двинулись по задворкам, перелезая через невысокие, покосившиеся заборы из штакетника или горбыля, огибая сараюшки, пролезая через штабели дровников. Это оказалось мучительно трудно. Снег во дворах лежал нетронутый, глубокий, выше колена. Каждый шаг требовал огромных усилий, мы проваливались в какие–то ямы, спотыкались о грядки и скрытый под снегом брошенный хозяйственный скарб. Через час таких мучений мы были измотаны до предела. Руки и лица обжигал ледяной ветерок, а одежда пропиталась потом.

Но городская черта, казалось, была уже близка. Одноэтажные дома стали стоять чуть свободнее, между ними появились небольшие пустыри, заросшие бурьяном. И вот, за последним рядом строений, открылось огромное, белое, абсолютно ровное поле, уходящее к темной, неровной полосе леса на горизонте. До леса, на глаз, было около двух километров. Две тысячи метров открытого пространства, ярко освещенного луной. Снег на поле лежал ровным, нетронутым покрывалом, сверкая миллиардами крошечных кристалликов. Ни дороги, ни тропинки — чистая, девственная белизна.

Быстрый переход