Они стоят во дворе заброшенного крестьянского дома, что нависает угрюмостью своей над оголенным садом, ощущение пустоты подобно чьему-то присутствию. Она прикидывает, отчего вся кора с вяза до высоты головы ободрана, видит второй такой же. Колли говорит, тут жили древоеды, я тебе говорил, такое бывает. На миг ей удается вообразить их, странных существ с длинными руками, как на той картинке, что как-то раз пустили по рядам в школе, с обезьяной-человеком в цилиндре, пиджаке и брюках, вроде как ирландцем, который говорит с англичанином, длинные зубы, чтоб обгрызать.

Она говорит Барту, погоди тут, показывает ножом и медленно шагает к дому.

Фу! говорит Колли, вонища – тут смердит птичьим ка́ком.

Сальный дневной свет в окно и кляксы птичьего дерьма по всем стенам и полу. В доме две комнаты, они пусты, если не считать того, что осталось после босяков, да какая-то птица пощелкивает в стропилах. Валяется щепа от битой мебели и осколки дельфтского фарфора в углу, словно кто-то метал посуду в стену. Какой-то болван вкатил в дом бревно, слишком здоровенное для очага, и оно теперь лежит тут обугленным дочерна сиденьем. Колли шепчет, то горлица сюда забралась, ее можно камнем сбить, спорим. Птица бьется о стены и в окно, после чего вырывается в широкий мир через дверь, Грейс смотрит, как горлица растворяется в пространстве всего, словно то была единственная мысль о еде и вот чего ты заслуживаешь, когда на что-нибудь вдруг надеешься. Барт медленно входит в дом. Садится на бревно – старик, вперяющийся в воспоминание об огне.

Ничего полезного ни в сарае, ни во дворе не находится, даже огнива. Лишь брошенные деревяхи, какие она складывает рядом с их незажженным огнем. Странна эта пустота заброшенного дома, словно люди действительно оставляют что-то по себе, не память, думает она, а некое чувство себя кем-то, кем они б могли быть, и чувство это не обретает ответа.

Колли говорит, их колесо удачи уж точно повернулось к плохому до упора.

Она стоит в дверях и всматривается в ниже-нижину тучи, видит вдали дома. Голос у нее ободряется. Она говорит, когда отдохнем, я схожу и попрошу в ближайших домах спичку или уголек, вот мы тогда похохочем в три хохота лепреконьих.

Барт незряче вперяется в пустой очаг. Без накидки он превратился в свои же кости. Сипит сосущим ртом. Обхвативши себя руками против холода, она садится рядом с Бартом, прикидывает, кто тут пытался есть кору, люди, которым принадлежал дом, или скитальцы, обитавшие здесь после, надо ж каким дурнем быть, чтоб пытаться есть дерево, будем надеяться, что все обернется не настолько скверно.

Она говорит, интересно, что с ними случилось, по канавам ли спят, а может, мы с ними разминулись на дороге, а может…

Колли говорит, я замерзаю, может, мы призовем нечистого и попросим его, чтоб разжег тут огонь.

Иди нахер.

Барт смотрит на нее.

Колли говорит, выйди в полночь, встретишь его на дороге, он там наверняка тебя ждет – вообрази, а? – эй, сэр, Сатана, или как вас там, вы где – я тут, жду, чего тебе надо? – хочу исполненья кое-каких желаний – будь по-твоему, исполню три желания твоих, каковы они? – значит, так, Сатана, я хочу, чтоб ты запалил мне здоровенный огонь, а к нему дерева и гвоздей для стройки, а еще чугуна, и мешков соломы, и уйму кур, и корову молочную, и поле картохи, и льна, и восемь фунтов шерсти, и овцу, и еще одну бурую корову, раз уж на то пошло, а в придачу добавь-ка озеро с лососем битком, а второе мое желание…

Они ложатся в углу, и Барт тотчас засыпает, невзирая на холод. Она пристраивается ложечкой рядом, кладет неуверенную руку ему на плечо. Замечает теперь, как пробирается под обычной усталостью вторая изможденность, ощущение в ногах, и руках, и груди, и оно пугает Грейс. Барта начинает сотрясать тяжким кашлем, а затем он затихает.

Она шепчет, ты не спишь?

Барт говорит, нет.