Колли все время высматривает птиц, что угодно, во что можно кинуть камень. Небеса безмолвны, как скорбь. Ступни у нее онемели, и ей приходится слушать желудок с его крикливым ртом, останавливается она там, где лиса призраком прошла через дорогу, и представляет, как зарывается рукой в тепло лисьей норы, вытаскивает зверька и душит.

Слишком далеко мы зашли, говорит она. Пора вернуться в тот дом.

Колли говорит, вот вы, оба два-то, кукситесь, как понурые мулы.

Он принимается распевать одну и ту же строчку песни, и она ему подтягивает, думает, чем дольше поешь, тем менее страшно, и разве ж не всегда оно так, может, надо было петь каждый миг жизни вплоть до самой могилы.

Закрой глаза, говорит она Колли. Они идут мимо юной женщины, бредящей в канаве, женщина улыбается, а снег подносит к ее губам последний напиток. Снег облекает ее в белое для погребения в глуши самого неспешного. Женщина становится частью всего этого, думает Грейс, неба и земли, замкнутых друг на друга белизной и забвением. Не смотри и иди дальше. Это вот чувство в ней возникло. Дело не в том, что она говорит себе, что она не как все. Она знает, что она не как все на этой дороге, что наблюдаемое ею с ней самой не случится. Что она выберет правильнее. Так чего ж смотреть на них, они свой выбор сделали, а ты сделала свой, они даже не люди, а просто сидельцы-смотрельцы на свои сведенные судорогой руки, выставленные, словно цепкие лапы мертвых. Они хотят того же, что и ты, и выхватят это у тебя из рук или даже убьют тебя за это, так чего ж удостаивать их даже и сочувственного взгляда?

Она не знает, почему они сидят у незажженного огня. Думает, может, это отзвук привычки, древней, как сам род людской, но никогда ж не были люди без огня, так в чем же дело? Ей хочется смеяться, но смеяться не над чем. Не думай о холоде и постарайся уснуть, но как тут уснешь, когда вот как громко вопят у тебя кости? Когда ощущаешь каждую минуту влачащейся тьмы, не можешь решить, что хуже: то, как вгрызается в твое тело голод, или то, как вгрызается холод в то, что остается.

Она повторяет вновь и вновь, снег сойдет, снег сойдет, ей-ей. Быть может, поутру или через утро. И тогда мы доведем тебя до Голуэя.

Не отвечает Барт больше.

Колли говорит, говорил я тебе, надо было его бросить, без него у нас все было б куда ладнее.

Как-можно-дальшее движенье еще одного утра. Деревья, что кутают себе ледяные руки-побирухи. Вопящий дуб на горбе холма, а ниже на поле она видит пятерых копателей. Они вырыли груду снега и почвы. Медленная и тяжкая раскачка труповозки, катящейся к ним. Люди лопатят землю и гонят в воздух выдохи, земля под их усилиями как испятнанные зубы. И немудрено, думает она. Бо чего бы земле желать становиться домовиною? Никуда ж не деться потом, а только слушать болтовню покойников, нытье их вечное о том, что их свалили в одну кучу.

Колли говорит, у них там то, о чем я думаю?

Говорила я тебе, не смотри.

Не смотри, а продолжай идти.

Прелесть снега в том, что он не допускает запахов.

Белая дорога становится скользким холмом, молчаливо судящим двух мужчин, те преодолевают его, словно выпивохи. Они пытаются втолкать своего осла и тележку на пригорок. Старик кричит, а затем останавливается и склоняется вперед, словно бы задумавшись. Она, как снегопад, припадает к делу, упирается спиной, чтоб толкать, ни капли сил в ней, и, судя по взглядам, какие они на нее бросают, им это ясно. Сын с тем же нахмуренным лицом, что и отец. Тележка от их кряхтенья не подается, но затем басовито стонет и, квохтнув, сдвигается, словно старая птица, вытряхнутая из клетки.

Старик останавливает мула на горке. Она тянет руку, но сын глядит на нее и трясет головой.