Она шепчет, ты не спишь?

Барт говорит, нет.

Она говорит, думаешь, они ели кору с деревьев или, может, варили ее? Есть какое питанье с коры?

Барт двигает плечом, словно пытаясь от нее отодвинуться. Затем шепчет. Ты что, не заметила?

Она говорит, не заметила – что?

Воздух.

А что с ним.

В нем перемена.

И.

Я видел прошлой ночью. Вокруг луны гало. Сама знаешь, что это значит. Погода переменится к худшему.

Внутри сновиденья орет Колли – проснись! проснись! Она чувствует, как выбирается из пут сна, – Колли ревет, открой глаза! Она просыпается и чувствует ужасное еще до того, как оно стало мыслью. Открывает глаза и соприкасается со внезапным знанием худшего, комната подкрашена белым светом, дыхание вплывает в комнату вперед Грейс. Странный углубленный холод. Барт не спит, сидит, подтянув колени к подбородку, клацает зубами. Волосы и плечи у него покрыты птичьим каком, и она прикидывает, со вчерашнего ли дня это или же за ночь, всматривается в стропила, ищет там признаки жизни. Барт показывает на окно, и Колли говорит, тебе надо глянуть. Она говорит, хватит мне указывать, что делать. Встает и идет к двери, медленно открывает ее и видит то, что уже и так знает. Свет поверх света. Рыхлопад снега поверх снега. Мир искажается в белизну, словно тому, что сокрушено, можно придать красоты.

Это говорит Колли, ты послушаешь или нет?

Она говорит, да заткнись ты.

Барт шепчет, сама заткнись.

Я не с тобой разговариваю.

Ты глянь на него.

Да все в порядке с ним, ей-ей. Просто замерзает.

Ты смотришь мимо него, или под него, или на призрака его смотришь, или еще как, но на него ты не смотришь.

Я вот сейчас на него смотрю.

Горячка у него, ей-ей, как и у остальных на дорогах.

А вот и нет.

А вот и да, глупая ты сучка.

Барт говорит, нет у меня горячки.

Да есть, черт бы драл.

Деревья стоят в светозарном потрясенье. Из-за снега дорогу приходится угадывать. Колли говорит, ранний снег, но все равно надо было к нему готовиться. Барт горбится позади нее, словно труп. Рычит на снег, рычит на нее, зовет ее телкой, бездумной, наконец умолкает.

Она думает, он и впрямь как старик.

Колли говорит, надо было оставить его там, где он был, обуза, да и только.

Колли поет подряд все песни, какие знает, а она шагает под счет. Стучит синими костяшками в дверь каждого дома и лачуги, ни гордость не имеет теперь значения, ни что ты там о себе как о человеке думаешь, думает она. Заглядывает в большие имения, где флюгеры хранят то же замерзшее безмолвие, что и петли любой двери. Ей знаком торопливый хрип засова. Трепет занавески. Она думает, от двух людей у тебя на пороге, у которых вид как у Барта, ничего, кроме лиха, не жди. Каждое ухо прислушивается к звукам кашля, бо хворь топает по снегу и оставляет следы, и когда стучит в твою дверь, она хочет войти, склониться над огнем, хлебнуть твоего супу, лечь на солому, раскинуться и утянуть за собой всех остальных.

Те, кто открывает двери, открывают их едва-едва и стоят с лицами напуганными и голодными. При виде Барта, сгорбленного от бритвенного кашля, его лица чудно́го цвета, качают головами.

Глаз в щели приоткрытой двери, голос говорит, тебя внутрь к огню пущу, а вот парню придется остаться снаружи.

Позднее она думает, если б Колли не плюнул в него и не получил хорошенько прямо в дверях, нам бы, может, дали спичек.

Они набредают на селенье, где болезнь потопталась как следует, заглянула в три разные лачуги и навлекла на них кулак Божий. В каждой лачуге стены и крыша обрушены, словно Богу окончательно надоел людской кашель. Она знает, что это такое, что в горячечный дом, чтоб о больных печься, не заходишь и покойников не выносишь, но надо завалить стены и крышу, если кажется, что все там уже умерли.