Конец дня уж в виду, но не эта опять-подевавшаяся ворона. На дорогах этих сейчас ни единой телеги, ни человека, округа меняет очертанья, поля и холмы оголяются до камня, словно вся зелень съедена.

Он говорит себе, что перевалил за усталость в новую силу, бродит, высматривая в небе и на деревьях порханье жизни, хотя вечерний свет разыгрывает свои шутки, бо иногда видишь Джо Воронка там, где нет совсем ничего. Все кричит и кричит на опять-запропастившуюся ворону, не уймется, замечает, что не кричит он, а плачет, говорит себе, что не плачет, а смеется.

Он еще раз найдет эту птицу. Жалеет, что нет у него пращи, бо птица эта некий Голиаф, коли подумать чуток, покажется, будто все наоборот, но небесами владеет как раз ворона, а твои-то пятки пригвождены к этому камню. Он вдруг слышит ее, видит на верхушке одинокого боярышника, кар-тявкает какое-то проклятие. Теперь он знает, что птица эта ждала его, что птица не птица вовсе, а знамение, и как можно метать камни в знамение, когда оно явилось сказать тебе что-то? Хер тебе, Джо Воронок, прозиманье пришло, и брюхо у меня усохло, и это последние мои силы.

Он знает, что бегать по сумеркам опасно. Незримое устремляется схватить тебя, ветви деревьев – точно жадные руки, вцепляются. Вот дуб, очерченный, словно крикливый старый дядька, а под ним славное сиденье. Он садится и смотрит на свои горящие ступни, тени смыкаются вокруг дерева в нечто единое. Ускользая в сон и вновь просыпаясь, чтобы глянуть во тьму, он думает об оборотнях, что птица на такое, может, способна. Быть может, если нацелишь ум, тебе и удастся обернуться кем-нибудь, чего б и нет? Он думает о том, чтобы стать ястребом, круто заходящим в разворот, чтоб пасть на Джо Воронка, сцапать ту птицу когтями, почувствовать рывок холодного воздуха. Одинокое это дело – разговаривать с самим собой, разговаривать с вороной, которая не слушает. В дереве над головой у него вдруг возникает хлоп крыльев, и он знает, что ворона его ждет. Ему надо отлить, и он неспешно встает и подходит к дереву, не сообразит, отчего моча течет ему по ногам, в любом разе темновато, не видно, что ты там делаешь.

Он выпирает из сна с внезапной мыслью, что гоняется за проклятием, надо оставить ворону в покое и вернуться в дом. Грезит об огне и грезит о Грейс, она его согревает, он просыпается ненадолго и видит, как воды ночи отходят в свет, закрывает глаза, и снится ему, что он Грейс.

Свет восхода кровит в глаза ему теплом. В этой полуполости сна он слышит вороний крик, проснись, проснись. Кар-тяф! Кар-тяф! Он смотрит вверх и видит ворону в трепетанье по дереву. Кар-тяф! Кар-тяф! Он выдирает из земли камень и прячет его в руке, выходит перед вороной и говорит ей, эй, Джо Воронок, как думаешь, существуют ли добро и зло?

Ворону словно бы на миг застают врасплох, она перебирается на другую ветку вроде как осмыслить вопрос с другой точки обзора.

Колли говорит, я всегда думал, что мир штука простая, что Бог – добро, а нечистый – зло, но больше не уверен, при всем том, что повидал, при всем том, сколько надо всякого, чтобы выжить, нельзя считать себя злом, если просто пытаешься оставаться в живых.

Ворона говорит, кто же это сообщил тебе истину вещей? Не мир то заговорил…

Колли запускает камнем в пасть дереву, и – бац! – птица выужасается трепетом, будто старая горлопанка, что роняет свою шаль, трепет оброненных перьев. Он смотрит, как птица неловко переметывается с дерева на дерево, словно бы умирая, и он выколупывает из земли еще один камень, подбирается прямиком к птице и пристраивается бросить, но ворона вновь взмывает в воздух.