Она знает этого ангела по сновидениям и пытается улыбнуться нависающему над ней лицу, голос ангела, подслащенное молоко, оно возвращает к Саре. Голос произносит, тише, дочерь.

Она думает, вот и умерла.

Ее заставляют хлебать суп из фарфоровой кружки. Чья-то рука ведет кисейной тряпицей, это приятно лицу. Всего лишь тряпица, а придает осязаемости. Ощущается как твое тело, думает она, ты уверена, что умерла? Позднее те же руки помогают ей немощно усесться. Глаза пытаются собрать комнату воедино. Лиловый свет извне и пятно света лампы, что золотисто порхает по стене трепетногорлым зябликом, и она задумывается, откуда возникает подобная мысль. Вновь чувствует себя ребенком в чужом постельном облаченье. Рядом с ней эта уж-кто-она-там женщина говорит, тише, дочерь, тянется пяткой ладони, чтоб снять бремя с ее лица. Соскальзывает в сон, где хватается за юркие мысли, за подобие между этим ангелом и ее матерью.

Она знает, что ангелы присматривают за ее сном, просыпается и видит пятерых женщин, собравшихся в день-ясен вокруг ее постели, пять лиц не ангельских, а простых женщин, одетых в черное, кто они, ей невдомек. В комнате от их присмотра тесно. Она закрывает глаза, но женщины не исчезают.

Голос произносит, возрадуйся, дочерь, ты жива.

Она открывает глаза. У говорящей есть губы, они движутся, но у глаз нет выраженья. Тихонько подходит ближе другая женщина и протягивает ей зеркало, и она узнаёт эти руки, смотрит женщине в добрые глаза и принимает у нее зеркало и подносит к своему лицу понять, кто она есть, потому что, поди знай, всякое может случиться, может, ты заснула и проснулась кем-то другим, о таком ходят байки. Зеркало туманится ее дыханьем, и она думает, это мое дыханье, и вытирает зеркало, и явлено ей лицо и глаза – не ее глаза, не ее лицо, думает она, а призрак лица на теле, которое мертво.

Она роняет зеркало на постель, и доброокая женщина поспешно забирает его. Угрюмая женщина порицает. Пусть смотрит, пусть узрит лик собственного чуда.

Доброокая женщина говорит, как звать тебя, дочерь?

Она вперяется в эти лица. Как выложенные камни, все они различаются и при этом похожи, волосы коротко острижены у всех, кроме женщины с зеркалом, у нее они длинные, стянуты в пучок. Она думает, что хотела б сообщить им свое имя. Она б хотела сказать им, откуда она. Тянется за мыслью, но слов вылепить не может. Чует слова, но они не могут быть сказаны. Тут-то она и понимает, что язык ее в немоте и ни слова более ей не произнести. Третий голос говорит, отдыхай покойно, дочерь. Четвертый голос говорит, заговоришь, когда придет время. Угрюмая женщина обходит постель и забирает у доброокой зеркало. Говорит, посмотри на себя, дочерь. Он сказал, будет знак. Этот знак покажет истинное значение Его слов. Ты и есть тот знак. Ты чудо обетованное. Отец вернул тебя из мертвых.

И ночью, и днем голая ольха стучит в окно, словно прося, чтоб ее впустили, чтоб нашептывать свои мысли, быть может, о том, как и что здесь. Она думает: день, неделя, месяц в этой норке-спрятке, что оно означает, быть с этим людом и со странным их пересудом? Просто кивай в ответ на все, что тебе говорят. Суп постоянен. Ни разу ты не замерзла. Тут куда лучше, чем на дороге. Она подается с постели в сторону и видит у двери свои сапоги. Лучше пусть на всякий случай будут.

Смотрит, как дни насыщаются долготою и цветом, и чувствует столько сил, в ней растущих, всюду, кроме глотки. Развеивает думы свои до той же тишины, что царит в доме, хотя ранними утрами и по вечерам стены доносят до нее голоса в молитве. Порой она воображает, что их голоса собираются, чтоб осудить ее, все грехи, какие ты натворила, и угрызенья, какие есть у тебя из-за того, что случилось, и отчего это ты жива, а остальные мертвы? Иногда она думает, это голоса тех самых мертвых, и сколько б ни пыталась ты забыть, мертвый человек грузом привязан к тебе.