Мэри Ишал говорит, и глаза у ней блестят. Она прижимает руку Грейс к груди. Говорит, Отец сказал, он дарует нам знак, что явит истинное его постижение Бога. И так и получилось. Мы направлялись в селенье чуть к югу отсюда, и тут Отец велел кучеру остановиться. Слез наземь и двинулся вперед… голос у ней осекается, словно зацепился за крюк. Она глубоко вдыхает. То было погребальное поле, говорит она. Отец двинулся к нему, и тогда-то снизошел на него свет, и мы все его видели, свет с небес, словно столп, и Отец миновал могильщиков, пока те снимали с труповозки покойников одного за другим, и все они замерли и смотрели, как Отец шагнул в яму, один грешник-могильщик велел ему вылезать, что в яме полно народу, поумиравшего от горячки, и тут-то Отец опустился на колени и нашел среди мертвых тебя, и сказал, что сила Господня достигла тебя, потому что ты дала ему знак, и он распознал этот знак и взял тебя в руку свою, и тут ты воскресла.

Она слышит шаги и перешептывающихся женщин. Ключ просит дверь открыться, и входят босиком женщины. Она смотрит, как угрюмая встает у стены с ключом в руке, остальные окружают кровать, Мэри Ишал и еще три, с суровыми лицами, а следом за ними входит мужчина, усаживается на постель. Это его голос произносит, утри ей лоб, Мэри Коллан. Она видит, что он не священник и не врач. На нем белая рубашка, расстегнутая у ворота. Черная борода струится к седине. Никогда прежде не видывала она таких глаз, бо глаза эти вещают в нее его мысли. Глаза эти – того человека, кто тебя спас, думает она. Угрюмая женщина – Мэри Коллан – делает шаг вперед, рука ее с тряпицей неохотна и груба. Она думает, они, должно быть, считают, что у тебя была болезнь. Вот почему никто, кроме Мэри Ишал, к тебе ни разу не прикоснулся.

Этого человека именуют Отцом. Она чувствует его теперь не как человека, а как присутствие, то, как глаза его держат тебя так, что видишь ты только эти глаза и более ничего в нем.

Отец говорит, я слышал, ты не разговариваешь, но спорить готов, что лукавый во снах твоих разговаривает, не так ли?

Он улыбается, словно ее оторопь – ответ ее.

Он вперяется в глаза ей, и вот уж она видит одни лишь эти глаза, и говорят глаза ее, не уста.

Глаза ее спрашивают у него, ты кто? Почему спас меня?

Его глаза говорят, отныне пребудешь ты со мной, будешь служить тут и делать все, что велят тебе, и будешь среди этих женщин, и в этом твой покой, всяко лучше, чем на дорогах.

Ее глаза говорят, дом ли это Божий?

Его глаза говорят, да, это дом Божий. Он говорит моими глазами, и Он слышит все, что ты думаешь, а потому берегись.

Он тянется к ней и прикасается к ее горлу, говорит громко, можешь молвить, молви мне, дочерь.

Она чувствует в горле большое бурленье, намеревается заговорить, видит, как остальные подаются вперед, но ни слова не возникает.

Глаза ее говорят, я все время пытаюсь заговорить, но слова не выходят. Слова остаются сокрыты, и, может, это потому, что, если сказать одно, оно повлечет за собой другое, и как это объяснишь? Все то, что случилось? Есть в этом мире то, что нельзя объять словами. Я творила такое, о чем не могу говорить. Я…

Отец говорит вслух, ты в первой жизни своей осуждена была и низвергнута, а затем от первой жизни своей была спасена, когда воздела руку к Богу.

Он встает и распахивает объятия, и схлопывает их, словно накачивая воздух в свои мысли. Повертывается к остальным, те принимаются бормотать и кивать.

Он говорит, многое повидал я в своих странствиях. Исходил этот остров из края в край и шире, и бывал в Европе, и видал в голландских землях едоков тюльпанов, и видал едоков лягушек в землях французских, пусть и не был ни разу в Китае, бо ни к чему человеку ехать в Китай, чтоб повидать людей, едящих собак и кошек. Пропитание, никогда не бывало вопроса важней в такую пору, как эта.