|
Теперь на коленях он, движется к ней на четвереньках, и она видит, что лицо его и глаза выпрашивают, и тут рот его отворяется, и он говорит вслух, я слышал тебя и чувствовал как никто, чувствовал, как ты за мной наблюдаешь, как проникаешь в меня, прозреваешь мой грех. Другие ничто. Лишь плотью способны мы искупить грехи друг друга. Его тело вновь движется к ней, и она вновь его отталкивает, и смех его внезапен и странен, смех безумца, кажется ей. Он склоняет голову, и, когда говорит, голос его жалок, жалобный голос ребенка. Я тебе сделался отвратителен? Правда ль это? Что чересчур я знаток греха для твоей благодати? Скажи мне, чего хочешь ты, и я сделаю все, что ты велишь. Его тело вновь приближается к ней, и она отвергает его двумя руками, смотрит, как принимается он ползать по комнате, рыча по-собачьи, а затем кричит, да, я грешил, да, я грешник, я грешу, и грешу, и грешу. Почему лишь одна ты, кто прозревает душу мою? Кто мне отказывает? Из какой грезы явилась ты? Ты говоришь с Ним? Вот в чем тут дело. Ты говоришь с Ним, и Он слышит твои слова. Отец склоняет голову к ее стопам и говорит, я омою стопы твои, Матерь, и она постепенно чувствует лизанье его чертополохового языка, отпихивает Отца ногою. Он делается черным очерком, что мечется по всей комнате со свирепым песьим лаем, и она теперь знает, что придут остальные, как остальные опустятся под дверью на колени и станут слушать, как лает он, утратив рассудок, как шипит и плюется. Да, я пес, кричит он. Признаю́ пса. Он приходит ко мне, забирает мой дух, и я принимаю обличье его, алчущее плоти женской. И пес знает, что тот, кто соединяется со блудницею, един с нею телом. И будут два одна плоть. Лай Отца делается громче, и она слышит шум за дверью и рыданья и пытается отыскать свое платье, но не находит, Отец лает теперь достаточно громко, чтоб перебудить всех в усадебном доме, перебудить всех в Горте, и вот тут-то она отыскивает на полу свое платье и исторгает нагое тело свое прочь из комнаты.
Доктор Джон Аллендер впускает ее к себе в кабинет, предлагает кресло у огня, набитое конским волосом. Голос его угрюм и тих, и она показывает на свой рот и качает головой, и пытается сказать глазами, говорить я пока не могу, но вскоре, надеюсь, смогу, я целый день вас искала. Он кивает и просит принести чаю, его через миг доставляет какой-то старик, может отец его, молодой человек стал старым, не прошло и нисколько времени. Она вперяется в золоченую библиотеку доктора в обширном и неумолимом жаре очага, акварели на стенах – некая приглушенная неподвижная Ирландия. Жестом просит она чего-то, на чем писать. Чуть погодя он опирается локтем о каминную полку и читает, что она написала. Я видела вас Тогда на Улице. Вы, Доктор, показались мне Человеком Правдивым. Я не могла их оставить. Не знала как. Его Слова имели Власть надо мной. Не могла думать своей головой. Боюсь, они могут за мной прийти. Вы поможете? Когда он заговаривает, она осознаёт, что он умеет смотреть на нее, на нее не глядя. Он говорит, такие вот типы винят Бога в чем угодно. Они Бога винят за погоду, что истребляет эту землю, за дождь и ветер и за дрянь зимнего света, что затемняет страну круглый год. Ибо что есть свет, если не естественный посланник Бога, а значит, в Ирландии Бог отсутствует. Направлена ли на нее насмешка у него в голосе, она не уверена. Он выходит из комнаты и призывает старика, и она думает, беги прочь. Человек возвращается с темным плащом и парой женских сапожек. Она пытается от них отказаться, но он качает головой и говорит, они старые и неношеные и в них нет нужды. Тут не тропики. И, лишь оказавшись уже на посветлевшей дороге, она замечает, что доктор положил ей в карман монету.
VIII. Черная гора
Эти одинокие дороги, где движенье пешком происходит под свой собственный счет. Три-четыре-пять-шесть, руки-плечи-ладони-стопы. Зрелище неба ведет ее к северу и час за часом воссоздает день. |
