|
Камень, поле и небо смыкаются в сумерках, и она глазеет на замерзающие стопы свои, поднимает голову, заслышав крик и шумную перебранку в общине, но не двигается, желает, чтоб стряслось что-то ужасное, а затем быстро забирает свое желанье обратно. Думает, наверное, речь о тебе. Смотрит на деревья и думает о тех, кто говорит, что они способны видеть что-то, но на самом деле нет, и почему такое бывает. Думает о том, как ветер никогда себя не показывает. Эк налетает он на грачевники, словно вор, трещит ими и несет птицам лихо, а те верещат свои угрозы этому нечего-видеть.
Она возвращается в общину до молитвы, набредает в поле на одинокую Мэри Чайлд, лицо у той мокро от слез, кое-кто из остальных женщин сгрудился у их хижины. Мэри Чайлд хватает Грейс за запястье. Говорит, ты пропустила все лихо. Мэри Ишал бушевала по общине весь день, забрала у всех сестер тюфяки да и выбросила. Попыталась забрать у Мэри Уоррен ягненка, сказала ей, что нечего держать в общине питомцев. Но Мэри Уоррен отказалась его отдавать, сделалась лицом багровая, что-то странное на нее нашло. И тогда Мэри Ишал вырвала ягненка у нее из рук, и Мэри Уоррен набросилась на нее с кулаками. Роберт Бойс подбежал и ударил Мэри Уоррен, и теперь она сбежала. Ягненка никто не может найти.
Она думает, все это случается, когда Отец не слышит их исповедей, и не будет слушать их, потому что ты отказала ему в твоей. Ты попросту вроде как все ломаешь, глупая мелкая сучка.
Мэри Ишал приходит к вечерней молитве с ножом в руке, волосы обрезаны, садится, лицо побито, череп в крови, вперяется в Грейс, глаза святы ненавистью, глаза говорят, это ты уничтожаешь Отца.
Отец из своей хижины не выходил, отказывается отвечать на их стук. Говорят, постится. Мэри Ишал ведет молитвы, хотя Грейс на нее не смотрит. Смотрит на сливовые тени, где прежде склоняла колена Мэри Уоррен, думает о кратких их взглядах, размышляет, что с ней теперь станется, с этой женщиной, раз она теперь на дорогах одна, с этой женщиной-недотепой; как голод может вернуться, и что тогда, и то же самое случится с тобой.
После ужина Мэри Ишал принимается лить воду из кувшина, но перестает, плачет в запястье.
Она смотрит, как заволакивают новобрачную луну облака, и говорит себе, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Гуляя, размышляет о том, что, быть может, этот багровеющий полночный цвет самый верный, бо он дает достаточно света, чтоб видеть свои ступни впотьмах, но мало что сверх этого, все остальное сокрыто, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Поднимается и шагает сквозь тьму, наблюдая стопы свои, едва зримые, как мыши, движутся парою к его двери. Она закрывает его дверь, и мыши одна к одной рядом. Она смотрит, как гасит он лампу, теперь его взгляд устремлен к ней, и как говорит он те же слова, и как на сей раз она сбрасывает платье, прикрывает руками груди, вперяется в мышей, носы их показывают друг на дружку. Чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Отец вдруг приходит в движенье, и он обнажен, и он облачен во вторую кожу тени, и он перемещается к ней, и глаза ее привыкают к громаде его тела, заполняющей ей поле зрения, и она видит, как глаза его горят, замешенное на пахте дыханье его тянется, словно руки, чтоб взять ее как женщину, и тело принимается желать чего-то другого, это чувство, что говорит нет, не такое, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково, однако руки ее рекут и отталкивают его прочь. Он фыркает, то ли презренье, то ли гнев, то ли беспомощность, на миг затаивается он, а затем вновь надвигается на нее, медленно, волк Божий неспешно к агнцу, тело его темно-багровое, рот – мешок, чем бы все ни было, но вместе с тем не таково, и руки у ней вновь преобразуются в волю и упираются в его сопротивляющееся тело, чистая воля его тела – греза о ползучем грехе, и она отталкивает, и он вновь отступает. Теперь на коленях он, движется к ней на четвереньках, и она видит, что лицо его и глаза выпрашивают, и тут рот его отворяется, и он говорит вслух, я слышал тебя и чувствовал как никто, чувствовал, как ты за мной наблюдаешь, как проникаешь в меня, прозреваешь мой грех. |