Из-за двери доносится мужской кашель. От неожиданности она оборачивается, кашель не из спальни, куда на ее глазах заходила Паучица, а из второй комнаты. Она высматривает ответ у Паучицы в лице – брат, муж, сын, и зачем он все это время прятался?

Паучица хватает Грейс за руку и тянет на себя, словно чтоб вытрясти подобные мысли у ней из головы. Нет больше тех гнид? спрашивает она. Достает гребень и принимается проверять. Чего ты не разделся и не вымылся как следует? Такому мальчишке, как ты, стесняться нечего. Мальчишка ты скверный, а вот работник добрый. Скверна и добро, они всегда перемешаны.

Стало быть, мужчина все-таки имеется, думает она. Никак не удержаться, бросает взгляд на ту дверь. Воображает там кого-то тощего и хворого.

Колли шепчет, говорил я тебе, нехорошее она замышляет – держит тут взаперти какого-нибудь старика, пускает пауков своих кормиться им по ночам.

Она наблюдает, как Паучица зажигает жестяную лампу, и следует за теткой во двор, как это делают собаки, по пятам, ожидая некоего приказа поднять, или сдвинуть, или оттащить, что б ни велели, Паучица направляется к сараю, но вдруг останавливается, и рука у нее вскидывается, словно сбитая с ходу часовая стрелка. Шепчет что-то, по звуку похожее на испуг, и повертывается и хватает Грейс за запястье, принимается показывать на что-то ниже по темнеющему склону. Грейс щурится сквозь сумерки, едва-едва управляется различить человека, идущего по дальнему краю поля, словно он шел под горку из этого дома, и вот уж он тень, а затем канава, и в дальнем далеке она различает скопленье глинобитных хижин, три или четыре рядышком.

Паучица принимается трясти Грейс за руку, словно это Грейс поймали на некоем вторжении. Шепчет, первый раз меня чуть не убили вон те внизу.

Повертывается и смотрит на Грейс, и лицо ее собрало в себя нарастающий сумрак. Ты знаешь, каково просыпаться посреди ночи и думать, что скоро сгинешь? Вот так чтоб мучили тебя? Жить в страхе на своем же холме?

Эк тетка говорит теперь с ней, и Грейс не знает, куда девать глаза, бо куда тут посмотришь, думает она, смотреть на здоровенные теткины ступни не стоит, не стоит и на голову ее смотреть, потому что Колли нашептывает ей, что в голове той битком пауков, и хочется смеяться, хотя от одной этой мысли делается неловко, и в любом разе как тут смеяться, если кругом убивцы?

Люди эти, слышит она слова Паучицы. Ходят по моему полю, чтоб надо мною покуражиться, стреляют беззаконно моих диких кроликов, Майкели́н этот и полубрат его. Застала его тут давеча у меня во дворе. Прямо тут, где ты сейчас стоишь. Сказал, ищет собаку свою, но собака у него вот такая большая. Палку с собой носит терновую. Лупят мне в окна, когда я сплю. Стучат в дверь. Таскают у меня припасы. Воруют овощи и травы. Двух кур у меня недостает. Они такие в этом ловкие. Она оборачивается и показывает на дальнюю хижину внизу пригорка. Тех остальных нету, Коннов-то, убрались куда уж им там убираться. У них манеры получше были, держались наособицу, но веры у них не было никакой, а потому подмога Божья с порога их ушла.

Она вручает Грейс жестяную лампу и показывает на сарай.

Возьми с при́ходу налево на полке мешок, набей соломой. Спать можешь в доме, при псине. Он кошка, а ты мышка, вот что он себе подумает. Ты мышка, что пьет кошкино молоко.

Она стоит в дверях сарая, увязшая в студне мыслей, смотрит в исчезающий свет небес. Думает, до чего просто было б убежать от действительности этой тетки с ее странными разговорами, и от дядьки, запертого во второй комнате, и от родимого пятна у тетки на лице, что за последние несколько минут словно бы разрослось, мелкие волоски извиваются в лапки, лапки принимаются… она машет светом в сарай, словно ожидая увидеть там лицо какого-то чужака, ставит лампу на табурет и растирает себе запястье, такое чувство, будто рука теткина ее осквернила.