Блудодей! вопит она. Блудодей! Вор! Душегуб! На помощь!

Пес заводит свой тяжкий старый гав, словно пробуждающийся звон напольных ходиков, и вот тут она пускается наутек, перепрыгивает пса, перепрыгивает мысли о хвором человеке в другой комнате, хватает свои сапоги и сумку, поворачивает ключ и отодвигает щеколду, и выбегает вон, слышит у себя за спиной теткины вопли и крики, холод жжет ей уши, она выбегает за ворота, а затем останавливается от крика Колли, разворачивается и бежит в огород, выдергивает зимнюю капусту. Оставляет на тропе за собою, словно хлебные крошки, россыпь земли.

Ее настойчивый шаг замедляется до обиженного ковылянья. Голова понурена в распрях мыслей. Ей хочется сесть, она пинает прогнивший забор, пока тот не разваливается. Находит валун, чтобы на нем устроиться. Отгрызает немножко от сырой капусты.

Говорит себе, что сбежала от рабства у той женщины. Говорит себе, произошедшее только что не происходило, это все был сон. Но Колли дико хохочет. Вот потеха-то была, а, лицо тетки той!

Она сидит и вперяется в некий глубинный ужас, в эту пустоту в себе самой – в то, что выпорхнуло на крыльях из тех потемок и вынесло ее с собой.

Вслух говорит, как ты могла подумать, что она твоя мать?

Ночные всадники! говорит Колли. Вот кто это был!

Кто? переспрашивает она.

Ночные всадники. Появляются, когда спишь, и морочат тебе голову, как пука.

Она сидит, задумавшись, как можно быть собой и в то же самое время не быть собой, пытается думать о себе той, что вошла в ту комнату, но та вошедшая была иной.

Клонис охвачен чем-то неведомым, что вылепливает странную тишь. Двери все заперты, а попрошайки держатся в тенях. Колли все лопочет насчет того, чтоб еще поторговать перед церковью лепешками из свежего воздуха, но затем умолкает. Перед зерновым складом стоят два констебля, один смотрит на нее или мимо нее, и ноги у нее грузнеют от неожиданной тяжести.

Она думает, а ну как Паучица как-то добралась до города прежде нас? Представляет себе, как тетка с лицом своим паукастым показывает на нее сыскарю.

Колли кричит, блядский дух, мук, ты только глянь!

Она шагает к фуре, опрокинутой на бок на мостовой. Лошадь со сломанной шеей лежит в объятиях тележной тени. Навстречу Грейс чувство, что ей это все снится, стопы на мостовой, наблюдающие лица констеблей, это чувство пойманности, чувство мертвой лошади, а затем чувство это проходит. Тут-то и понимает она, что полицейские не ее высматривают, а всматриваются в город, поскольку лихо нагрянуло.

Она заходит блюстителям порядка за спины и видит, что последний взгляд лошади устремлен в овнезапневшее небо, видит, что кто-то стесал мясо у лошади с крупа. Констебль повертывается и кричит ей что-то, она сутулится оттуда прочь, осмысляя слова полицейского, его странный выговор.

Брейсь, прыщ лыка. Брысь, прощелыга.

Городской ромб усеян соломой и камнем и едва ли не столь же плотно людьми от власти и солдатами из казарм. Люди начинают бузить, говорит Колли. Какое-то сборище или протест кончились расправою. Она наблюдает, как на кованой ограде качаются двое детей. Видит небо, застрявшее в магазинной витрине, с иззубренной дырой битого стекла, словно небеса можно прорвать.

Сыскарь стоит в дверях, разговаривает с кем-то из старейшин, а затем бросает взгляд на нее, шагает к ней, она думает о капусте у себя в сумке, недоумевает, как Паучице удалось сообщить обо всем так быстро, человек этот несусветного роста уже вот он, над нею, но голос его удивителен. Нежен, как у старого учителя.

Говорит, ты откуда, парнишка?

Смотреть в упор в лицо сыскаря ей никогда не доводилось, в глазах этого человека она видит безликую окончательность власти и то, как он способен изъять тебя из твоей жизни и выслать в Австралию. В горле у нее лепятся слова, те, что могли б сказать, я всего лишь капусту взял, клянусь, готов вернуться и посадить ее на место.