Пока они не спустились до самой последней ступени и не ступили на черно-белый мраморный пол, никто не произнес ни звука, и лишь когда Джеффри нарушил тишину и захлопал в ладоши, его старые друзья бросились к малышу с поздравлениями и пожеланиями счастья. Однако большинство взглядов было приковано к ее потрясающей диадеме. И тут-то до нее дошло! Когда Джеффри сказал: «Мы должны показать им, что значит настоящая графиня», это не было оговоркой. На ней была диадема графини Миранды! И когда она увидела смертельно-бледное лицо Хьюберта и изумленное лицо Руперта, она поняла, что не только надела диадему их матери, но что это потрясло их обоих.

Когда они с Хьюбертом ложились спать, Нора положила диадему на туалетный столик. Поморщившись, Хьюберт тронул ее пальцем:

— А не лучше ли было бы убрать эту штуку отцу в сейф? Или позвать Роуэнс, чтобы она это сделала?

— Уже очень поздно, и Роуэнс, должно быть, сильно устала. Это может подождать до завтрашнего утра. Если ее вид не очень тебя расстраивает.

Хьюберт не ответил, и она продолжала:

— Это из-за того, что она напоминает тебе о матери? Ведь она принадлежала ей, так?

На этот раз Хьюберт ответил, но едва слышно:

— Да…

— Прости меня. Это для тебя должно быть ужасно. Так больно вспоминать, что ее носила твоя мать. Иногда труднее всего вспоминать самые хорошие моменты.

— О чем ты говоришь? Какие хорошие моменты?

— Ну, когда твоя мама была нарядно одета для какого-нибудь приема и на ней была эта диадема… Наверное, она была очень счастливой и красивой в эти моменты. И для тебя это всегда будут прекрасные воспоминания — помнить ее именно такой. Но, конечно, с другой стороны, это может причинять и боль, поскольку она уже умерла…

— Но все совсем не так. В тот вечер здесь был прием…

— Какой вечер?

— Когда мама первый раз надела эту диадему. Был день ее рождения, и папа подарил ее ей. Многие из тех, кто был сегодня, были и в тот вечер тоже. И ты права, Миранда выглядела великолепно, стоя наверху, готовая спуститься вниз. Но это был первый и последний раз, когда она надела эту диадему. Это был последний раз…

— Я не понимаю…

— Это был тот вечер, когда Миранда упала с лестницы и сломала шею.

— О Боже, я же не знала! Ты никогда не говорил мне, как она умерла!

— Ты никогда не спрашивала.

— Но Джеффри ничего мне не сказал. Когда он подарил мне эту диадему, я даже не знала, что она принадлежала твоей матери. Он сказал только, что от Картье и… Если бы я знала, я был ни за что ее не надела. Поверь мне! Честное слово, даже не понимаю, как он мог подарить мне ее при подобных обстоятельствах. Ведь для него это, должно быть, тоже ужасные воспоминания.

— Может быть, и так. Особенно если учесть, что он стоял рядом с ней, когда она упала, и если бы его реакция была чуть быстрее, возможно, он бы смог…

— О Боже, как же это, должно быть, было для него ужасно! Не могу понять, почему он вообще хранил эту диадему. Почему он не продал ее или еще что-нибудь? Как ты думаешь, почему он подарил ее мне?

— Может быть, он хотел, чтобы выглядело, как будто…

— Выглядело как что? Что я твоя мать?

— Вряд ли, — Хьюберт рассмеялся каким-то глухим смехом. — Уж коли на то пошло, он скорее сделал бы вид, что ты — Анна. Может быть, он хотел, чтобы все выглядело как будто ты — графиня Хартискор.

— Что это значит? Я ничего не понимаю.

Во всем этом не было никакого смысла.