— Хьюберт действительно говорил что-то о том, что Анна умерла для семьи, но, скорее всего, я не так поняла. Вероятно, он говорил в переносном смысле.

Она что-то не так поняла? Но что это все значит? Для нее значение имел только Хьюберт, она так много не понимала.

— Ну, наконец мы дошли до основного смысла, — сказала она. — Учитывая склонность вашей семьи к самоповешению и зная, что предоставление Хьюберту полной независимости может привести к катастрофе, ты все же сделал это. Я хочу знать почему. Почему, Руперт, почему?

— Я думал, ты поняла. Я действовал против собственного убеждения и против указаний моего отца лишь по одной причине — потому что об этом попросила ТЫ. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Разве ты не знаешь, Нора, что я бы для тебя сделал все на свете?

Пора было заканчивать этот разговор, но желая несколько снять напряженность последних слов, она засмеялась:

— В таком случае буду очень внимательно следить за своими просьбами в будущем, — и повернулась, чтобы идти.

— Да, — он тоже засмеялся. — Особенно если вдруг попросишь об убийстве… — затем спросил: — Так как насчет Хьюберта?

Она испуганно повернулась:

— Что насчет Хьюберта?

Это, конечно, было глупо с ее стороны, но она почувствовала облегчение, когда единственное, что сказал Руперт, было:

— А ты у него не спрашивала, почему он все завалил?

Может быть, она бы и спросила, если бы знала, где Хьюберт, но она этого не знала. Она не видела его с тех самых пор, как они узнали о банкротстве фонда, когда Хьюберт зашел домой переодеться, чтобы уйти опять в свою тихую гавань, где его единственной обязанностью было кидать деньги бармену.

Но она не собиралась говорить об этом Руперту.

— Мне нет необходимости спрашивать его. Очевидно, как и ты, он воспользовался ошибочным советом.

— Не надо, Нора, успокойся. Прости меня, если я тебя обидел.

Она вздохнула. Она была обижена и сердита, но только на себя.

— Все в порядке, Руперт. Я очень ценю твою откровенность и то, что ты так поступил из дружеских чувств ко мне.

— Значит, мы остаемся друзьями?

— Ну, конечно, Руперт.

— Но в случае, если ты все-таки решишься задать Хьюберту пару вопросов, спроси его кое-что и для меня, ладно? Вот этот проект, над которым работал доктор Клофорд, — сексуальная жизнь туссора? Мне бы ужасно хотелось знать, кто такой туссор.

— Туссор — это червь, шелковичный червь.

— И ты это знаешь! Поразительно!

— Да нет, не совсем. Хьюберт часто рассказывает о червях. Ему кажутся они такими интересными.

Она не стала говорить ему, что, по ее мнению, Хьюберт увлекался ими, потому что считал себя похожим на них — жалкие, корчащиеся на земле твари. Просто стыдно, что деньги, которые могли бы принести немалую пользу, были впустую потрачены на то, что Хьюберт знал и без того — что у туссоров никудышняя сексуальная жизнь и к тому же они самые низменные создания на земле и до них вообще никому нет никакого дела.

Однако это все не помешало ей подойти к Джеффри с новым предложением.

— Работа в фонде носила в основном административный характер, а это не то, что нравится Хьюберту или соответствует его способностям. Но вот картинная галерея отвечала бы его талантам и интересам. Мне кажется, это бы решило дело, и кроме того, это не потребует больших вложений по сравнению с фондом.

Джеффри быстро уступил:

— Ну разумеется. Все, что ты пожелаешь, Нора. Для тебя я на все готов.

Ей бы хотелось, чтобы он — отец Хьюберта — делал это для сына, а не для женщины, которую считал его женой.