— Завидую я тебе, подруга! — то и дело повторяла Алевтина, с грустью глядя, как практически ежедневно Данила топтался у магазина, дожидаясь Маринку с работы.

— Я и сама себе завидую. Думаю, что счастье, которое буквально свалилось на голову, сон. Неужели оно мне дано за все страдания с Аликом?

— Вымученное счастье?

— Нет, скорее заслуженное… Знаешь, порой просыпаюсь ночью, смотрю на спящего Данилу, разглядываю его красивое тело, крепкие руки, брови, едва пробивающиеся усики, густые длинные ресницы, мягкие волосы и думаю: так сильно его люблю, кажется, если, не дай Бог, заболеет или что случится, я, наверное, жизнь за него отдам!

— Ого, ты бы про ребенка больше думала!

— Ребенок — это другое, я — мама, я нужна Оксанке, и она мне тоже, но здесь какое-то невиданное всепоглощающее чувство…

— Чувство полной самоотверженной жертвенности всегда было присуще славянским женщинам. Похоже, ты — не исключение, раз способна на бескорыстную самоотдачу. Смотри, он привыкнет, что ты во всем ему угождаешь, растворившись в нем, забывая про себя и дочку.

— Ну что ты, про Оксанку не забываю. Да и не исполняю каждую его прихоть. Просто люблю…

— Может быть, это не любовь, а простая человеческая благодарность за то, что теперь у тебя есть нормальная семья, крыша над головой, достаток?

— Нет, Алевтина, ты не права. Согласись, чувство благодарности выглядит как-то иначе.

— Скоро ты начнешь жить только интересами Данилы, забывая про свои мечты, а он твою жертвенность никогда не оценит.

— Алевтина, завидуй молча, у тебя-то на личном фронте давненько без перемен. Твой огромный дом пуст. Все своими интересами живешь. Бывай! — Марина, улыбнувшись, распахнула дверь, поцеловала Данилу и вручила ему авоську с провизией.

5

Наступил апрель. В то утро Марина с Оксанкой отправились в поликлинику, а Данила — на привычную пробежку. Только после часа тренировки, взмокший от нагрузок, он подбежал к подъезду и обнаружил, что забыл взять ключи от квартиры. Пришлось опуститься на скамейку и терпеливо ждать своих любимых женщин.

— Какие люди, давненько не виделись! — Данила поднял голову и увидел перед собой настоящего пижона в распахнутом белом длинном плаще, светлом костюме, черной атласной рубашке с повязанным поверх платком и светлых лакированных туфлях. Данила не сразу узнал одноклассника Никиту Мазовецкого.

— Да уж, классно выглядишь, какими судьбами? Давно вернулся?

— Так месяц уж точно тут торчу.

— Где был, что видел?

— Много колесил по Союзу, где только не бывал… Ты заходи вечерком ко мне, посидим, расскажу.

— Все там же живешь?

— Третий этаж, квартира 35.

— А родители где?

— Уехали в деревню жить.

— А сестра?

— Замуж вышла и укатила с мужем в Москву. Ладно, чувак, спешу я, рад был повидаться. Заходи вечерком, есть о чем поболтать!

— Зайду, зайду…

Данила Федоров с откровенной завистью проводил взглядом одноклассника: «Кто бы мог подумать, что из долговязого Никиты вырастет такой разодетый фраер, который колесит по всему Советскому Союзу! В школе ничем особенным не выделялся, с учителями не спорил, в драки не лез, смышленым был, правда, много читал, и законов не нарушал, в отличие от Данилы…»

Свои первые две судимости Данила Федоров заработал по малолетству за грабеж и кражу. И не было каких-либо особых причин, чтобы двенадцатилетний ершистый подросток вдруг стал уголовником.