— Нет, это плохие парни, мистер Дюпре. Простите, пожалуй, говорить о них в настоящем времени не совсем корректно. Фрэнки Джиакано еще жив, а вот Биксу Голайтли в Алджирсе кто-то снес лицо тремя пулями из полуавтоматики.

— Весьма красочный образ, мистер Робишо. Зачем вы мне об этом говорите?

— Наверное, этим местом навеяло. Помню, как Диди Джиакано засовывал руки людей в аквариум вон у той стены. Я заходил сюда как-то, когда вода все еще была красной от крови.

— Меня не нужно убеждать в бесчеловечности людей к себе подобным.

— Не хотел вас оскорбить.

— Конечно хотели, — ответил он. — Хорошего вам дня.

Я собрался уходить. Это был пожилой человек. Такие татуировки, как на его левой руке, можно принести только из ада. Бывают моменты, когда милосердие требует от нас принимать надменность, грубость и обман со стороны других. Но я не думал, что это один из подобных моментов.

— А ведь вы солгали мне, сэр.

— Да как вы смеете! — вскипел он, глядя на меня мгновенно ожившими глазами.

На следующее утро на работе Хелен Суле вызвала меня к себе в кабинет. Она поливала цветы на подоконнике из яркой жестяной лейки.

Мне только что звонил Алексис Дюпре. Ты назвал восьмидесятидевятилетнего старика лжецом? — спросила она.

— Я сказал, что он мне солгал. Это не одно и то же.

— Для него одно и то же. У меня в ухе все еще звенит. Что ты делал в офисе Дюпре?

Я рассказал ей о старом сейфе Дидони Джиакано и о расписке, якобы в нем обнаруженной.

— Девушка в приемной сообщила мне, что сейф вывезли пять или шесть месяцев назад. Старик говорил иначе. Прямо перед ней. Она даже покраснела.

— Может, Дюпре запутался. А может, это сделала она.

— Я думаю, что он лгал. Более того, я уверен, что он насмехался надо мной.

— То, что происходит в Новом Орлеане, нас не касается.

— Я ездил туда в свое свободное время.

— В офисе Дюпре ты заявил, что работаешь в этом управлении. Вот почему он звонил сюда и орал на меня по телефону целых пять минут. Мне это дерьмо не нужно, папик.

— Старик нечист на руку.

— Не смеши меня. Половина штата под водой, а вторая половина под следствием. И об этом говорит наш собственный конгрессмен.

— Как назывался тот лагерь смерти, в который попал Дюпре? — спросил я.

— Да какая разница?

— Равенсбрюк?

— Ты слышал, что я только что сказала?

— Почти уверен, что это был Равенсбрюк. Читал статью про Дюпре в «Адвокате» пару лет назад.

— Да какая тебе разница, в каком лагере он был? Дэйв, по-моему, ты теряешь рассудок.

— Равенсбрюк был женским лагерем, в основном для польских евреек, — ответил я.

— Я тебе сейчас цветочный горшок на голову надену, — угрожающе прошипела Хелен.

— Думаю, проблема тут не во мне, — ответил я.

Я вернулся в офис. Через десять минут она мне позвонила:

— Посмотрела Равенсбрюк в «Гугле», — сказала Хелен. — Да, по большей части это был женский лагерь смерти, но прямо рядом с ним располагался лагерь для мужчин. Заключенных в 1945 году освободили русские. Хотя бы про Вторую мировую войну мы теперь можем забыть?

— Подозрительный этот старикашка, да и внук его тоже, — ответил я.

Я услышал лишь стук пластмассы о пластмассу, когда она бросила трубку телефона.

Ночью снова пошел дождь, на этот раз сильный, крупные капли били, словно град.