— Нет, не припомню.

— Давай сюда свой плащ.

— С чего бы это?

Хелен взяла мой плащ, встряхнула и повесила на вешалку у двери.

— Сядь, — приказала она и задала следующий вопрос: — Почему ты отправился в Лафайетт, не проинформировав ни меня, ни полицию Лафайетта?

— Я был не на службе, да и не думал, что поездка окажется столь запоминающейся.

— И что с тобой теперь делать, старичок?

— Может, зарплату поднять?

— Честное слово, я сама не понимаю, как я с тобой мирюсь. У меня есть одна фантазия: ты становишься шерифом, а я — тобой, и я делаю с тобой все то, что ты вытворяешь со мной.

— Как я тебя понимаю.

Хелен сидела за столом, покусывая губу. Я никогда не сомневался в том, что внутри нее каким-то непостижимым образом уживались несколько абсолютно разных людей, и я никогда не мог с уверенностью сказать, с кем из них я имел дело. Она была поистине таинственной женщиной, наверное, самой сложной из всех, что я встречал. Иногда она умолкала на полуслове и смотрела мне прямо в глаза так, что черты ее лица заострялись, на щеки падала тень, будто она боролась с недозволенными мыслями, пришедшими ей на ум с утра, как только Хелен оказалась на работе. Все мы верим в то, что есть границы, которые мы не готовы перейти. У Хелен они тоже были. Но, думаю, ни я, ни она точно не знали, где проходит эта заветная черта. Я откашлялся и сконцентрировал свое внимание на каплях дождя, стекавших по окнам.

— К полудню ты, по идее, должен вставать из-за своего стола и отправляться на покой, — продолжала она, ты должен возвращаться домой, спать или бросать сосновые шишки в канал, но, очевидно, у тебя на уме что-то иное. Ты предпочитаешь злить не тех людей в Новом Орлеане и ездить в Лафайетт за обедом из свинцовой дроби.

— Этого я не планировал. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Лучше бы тебе помолчать.

Я вздохнул, поднял руки в знак примирения и положил их на колени.

— Думаю, пора тебе возвращаться на полную ставку, приятель, — сказала Хелен, затем прищурила один глаз, — похоже только так твоя пуповина останется прибитой к моему столу.

— Спасибо, — ответил я, ведь что еще я мог сказать?

— Полиция Лафайетта думает, что стрелком был кто-то, кому ты насолил в прошлом, — сообщила она, — они ищут одного парня, отпущенного на поруки, которого ты упек за решетку много лет назад. Он ночевал в том мотеле, откуда угнали грузовик. Помнишь парня по имени Ронни Эрл Патин?

— Совращение несовершеннолетних, грабеж, а еще он избил молотком пожилого мужчину лет десять назад, так? — спросил я.

— Тот самый красавец.

— Ронни Эрл был жирной скотиной. Я почти уверен, что никогда до этого не видел парней в рефрижераторе.

— Люди могут сильно измениться за десять лет, особенно если они все это время мотыжат гороховые поля.

— У стрелка черты лица напоминали топор. Водитель был коротышкой, а Ронни Эрл — нет.

— Может, за этим стоит Дюпре?

— Может быть, но мне кажется, это не его стиль. Я бы не сбрасывал со счетов Джессе Лебуфа.

— Не слишком ли для него?

— Когда я еще работал на побегушках в боулинге на Ист-Мэйн, Джессе был одним из старших, и он уже тогда не давал жизни остальным пацанам. У него была мощная рогатка с вырезанной вручную деревянной рамкой, эластичными медицинскими жгутами и кожаным кармашком для камня. По вечерам в субботу он со своими корешами ездил на охоту на черномазых, как они это называли, в Хопкинс.