— Ага, приятного аппетита, — невнимательно ответил он, помешивая коктейль.

Аппетит у меня в самом деле разгорелся. Я не заметил, как слопал шикарную рыбную мякоть, истребил жюльен, взялся за пиццу. Ее уже поел с чувством, с толком, с расстановкой, запивая кофе. Думал.

Думы эти мои были невеселые, но и не сказать, что печальные. А по правде говоря, это были вовсе и не думы, а так — воспоминания о чем-то хорошем, сожаления о чем-то несбывшемся… Ростов, Лида, Сочи, бои, перестрелки… Вот она, какая, жизнь на исходе двадцатого века! И ничего тут не поделать, остается жить как живется, и будь, что будет…

Пока вся эта философия длилась, невнятный барагоз за моей спиной начал переходить в открытую фазу. Со звоном полетела посуда, раздались мат и женский визг, а затем, похоже, грохнулся опрокинутый стол.

Не допив кофе, я обернулся.

Ага! Какой колоритный персонаж!

Здоровенный детина, чем-то похожий на Дэвида Эбботта — здоровенный и бородатый, только борода, конечно, не такая гламурная, а скорее, просто запущенная, потому что мужик с месяц не брился — зарубился с несколькими, судя по всему, из одной пьяной компании. Они тоже были прочные парни, не хиляки, но этот шкаф метелил их со свирепой удалью, без всякого понятия о технике боя, но с силой и скоростью, которая дается от природы. Это у него, бесспорно, было.

— Рита! — крикнул сердито бармен. — Рита, зови Альберта! Он что там, спит, что ли?!

Альберт, надо полагать — тот самый страж на входе.

Одна из официанток, неловко спотыкаясь на высоких каблуках, побежала по лестнице.

Я все это услышал и увидел краем уха, краем глаза, потому что невольно засмотрелся на побоище — профессиональным взглядом.

«Эббот» нанес сокрушительный удар одному из противников — черт знает, это то ли хук, то ли свинг, словом, размашистая оплеуха без всякой концентрации энергии, но и этого хватило, чтобы мужик мешком свалился на пол. Правда, те двое набросились на амбала с удвоенной же яростью, кому-то удалось сунуть ему кулаком в лицо, тоже, конечно, абсолютно сумбурно, что здоровяка разъярило.

— С-сука!.. — взревел он. — Раскрошу!..

Почему он употребил именно такой глагол, неизвестно, а меня вдруг осенило: а как бы он смотрелся в настоящем поединке?! Да, умения у него нет, но это можно подтянуть, а кроме того, такие самородки на ринге или на ковре смотрятся просто здорово, иной раз лучше многих обученных бойцов. То есть лучше в том смысле, что на них зритель идет — неотшлифованный алмаз интереснее, чем до зеркальности отглаженный какой-нибудь янтарь, своей какой-то необычностью, какой-нибудь «изюминкой»… Да вон хотя бы как Джордж Форман, всю жизнь боксировавший в какой-то несуразной стойке с высоко поднятыми руками — любого другого в такой позиции сразу бы завалили, а он чуть ли не до пятидесяти лет бился и ронял куда более молодых и перспективных. Такая стойка подходила только ему и никому больше, вот ведь какая штука!

Ну, впрочем, это я отвлекся самую малость. У нас тут, в ресторанной драке, детина таким же колхозным ударом уронил второго. Третий сбавил пыл, чуя, что вряд ли ему сладить с таким медведем, замешкался, и отхватил в табло, отчего грузно отвалился в сторону, закончив состязание. На кафельный пол звонко упал нож.

Это детину взбесило — в пылу битвы он, видать, ножа просто не заметил, а скорей всего, поверженный успел выхватить холодное оружие лишь в последний момент, неизвестно на что рассчитывая. После чего и получил нокаут.

Такая подлость взбесила силача.

— С-сука паршивая!.. — вновь зарычал он.

Видать, словарный у него был не ахти.

Стремительно нагнувшись, он схватил нож, явно намереваясь добить поверженного противника.