Собака давно ушла, под деревом деловито толкались голуби, алчно склевывая раскрошенную какой-то доброй старушечьей рукой хлебную корку, но кошка все сидела в своем убежище — в неудобной, неловкой позе, припав на передние лапы.

— Ну же, — прошептала женщина, — давай спускайся на грешную землю.

Кошка заметно нервничала, ерзала по наклонной опоре, дергалась, на мгновение ослабляя хватку когтей, впившихся в кору, но всякий раз отшатывалась назад, не решаясь прыгнуть с такой высоты. Природа наградила ее щедро — умом, ловкостью, хитростью, независимым характером, но забыла вложить в нее важный навык: способность спокойно идти вниз по дереву.

— Ну! Давай, решись.

Кошка решилась. Напряглась, сжалась, ринулась вниз. В два коротких прыжка, едва коснувшись ствола лапами, преодолела изгиб ствола и, на мгновение зависнув в пустоте, упала в самую гущу птичьего пиршества.

Шевелившееся под деревом голубиное пятно взорвалось, плеснуло в разные стороны, брызнуло шумными, кувыркающимися осколками — этот резкий внезапный разлет птиц походил на разраставшуюся снизу вверх, по спирали, воронку.

Кошка осмотрелась, медленно двинулась к. каменному бастиону помойки, по краю которого прогуливалась, раскачиваясь, словно подмываемая мелкой волной, ворона.

— Молодец, мне бы так, — сказала следившая за кошкой женщина и вдруг отметила про себя, что погрузилась в ватное состояние рассеянного транса.

И вслед за этим зрение словно переместило женщину в глубинные, осевшие на дно месяцев и лет слои этого старого двора. И она различила в этих донных слоях девочку с кошачьим именем Васька, скачущую через дугу зеленых прыгалок, окатывавшую ее воздушной свистящей скорлупой.

Женщину выплеснуло на поверхность реальности резкое дребезжание за спиной. Она вздрогнула, сжалась, присела на корточки, втянула голову в плечи. Телефон. Опять он звонит. Она сняла трубку.

— Васька… Кис-кис! — тихо промурлыкал он в трубку.

Произнеся ее детское имя, он молчит, дышит, немного наигранно, театрально, — так старательно демонстрирует работу легких пациент, к груди которого прислоняется ледяное ухо докторского стетоскопа.

Шумное его молчание вполне объяснимо: он хочет, чтобы и здесь, в укрытии, в запечатанной на два замка норке своего дома, она не чувствовала себя в безопасности.

— Была Васька… — прошептала она в ответ. — Была — и нет ее. На предмет траурных венков просьба не беспокоиться.

Опустив трубку на место, она прошла в спальню, переоделась в майку и джинсы. Привела в порядок платяной шкаф, в котором царил привычный хаос. Полила цветы. Вытерла с мебели пыль. Разобрала бумаги на столе.

На кухне достала из холодильника бутылку водки, открыла шкаф, повертела в пальцах хрустальную коническую рюмку на высокой ножке, покачала головой, поставила на место. Перебрав все имевшиеся в доме емкости, остановилась на большом, с тяжелой толстой подошвой стакане — в приличных домах из таких пьют виски.

Задернула плотные шторы, опустила пониже лампу с широким, формой напоминавшим шляпу вьетнамского крестьянина плафоном, уселась за стол и налила полстакана.

— Господи, что же я наделала… — пробормотала она, косясь на телефон. — Но теперь ничего не изменишь. А может быть, еще разок попробовать?

Она подняла стакан, глянула на уровень жидкости, плеснула еще. Медленно и неумело, без привычки к таким дозам она не то чтобы пила, а скорее вливала в себя, вталкивала водку, на последнем глотке поперхнулась, долго кашляла, растирая тыльной стороной ладони брызнувшие из глаз слезы.