Альма шла строго у ноги хозяина, равняясь на ритмично ломавшийся на уровне колена широкий красный лампас, и совершенно игнорировала кошку, но в тот момент, когда генерал дошел до бетонного дота, она резко, без предупреждения, по обыкновению молча, бросилась вправо от генеральской ноги. Удар лапы пришелся кошке в спину, чуть ниже лопаток, он распластал трехцветную на земле — так она и лежала, как паркетная шкурка, из которой вынули кости и мышцы, и кричала.

Генерал зычным голосом отдал Альме какой-то короткий, рубленый приказ, и они пошли дальше, оставив трехцветный, тонко завывавший коврик лежать у бетонной тумбы со стальной дверкой, которую никто давным-давно не открывал, так как еще в незапамятные времена к дому протянули теплоцентраль и провели газ, так приятно гудевший в кухонных колонках.

Кошка попробовала встать и тут же, как набитая ватой кукла, упала на бок. Попробовала еще раз. И еще.

Полежала, набираясь сил, и поползла. Вонзая когти в землю, она с трудом подтаскивала вперед отяжелевшее тело, всего на несколько сантиметров, потом ложилась и отдыхала. Она тащила себя к стене дома, где почти вровень с асфальтом темнело маленькое квадратное окошко, из которого торчал дворницкий кран. Через это отверстие в стене можно было пробраться в подвал — кошка ползла именно туда, ей хотелось домой.

— Как ты?

Голос звучал из немыслимого далека, но он звучал и он был живой, и это заставило Басю приоткрыть глаза, медленно восстанавливая ускользнувший из поля зрения мир: распахнутая сумка Б. О. на столе, подстреленный «Наш современник», стук дятла.

— Ты, кажется, потеряла сознание… Я не думал, что так обернется. В самом деле не думал.

— Что ты делаешь? — спросила она, напрягая зрение.

Его лицо потихоньку восстанавливалось из плывущего перед глазами тумана.

— Тру тебе виски. Больно?

— Нет… Так хорошо. — Она начала ощущать мягкие прикосновения его пальцев.

— Как ты?

— Плохо. Овчарка перебила мне хребет.

— Какая овчарка?

Она рассказала о той грустной истории, прочно врезавшейся в память с детских лет.

— А-а-а… — неопределенно протянул он. — Встать сможешь?

— Нет. Я в самом деле чувствую себя, как та кошка с перебитым хребтом.

— Ну полежи. — Б. О. отклонился к столу, подтянул поближе свой чемоданчик, достал из него «Смирновскую», встряхнул фигурную, сужавшуюся книзу бутылку, на наклейке которой был обозначен объем: одна двадцатая ведра.

— Стаканы там, на камине, — подсказала она.

Он налил полстакана, дал ей.

— Я не могу. — Она отстранила его руку.

— Пей.

Он помог ей приподняться и сесть на диване.

— Давай. Одним махом.

Она закрыла глаза и выпила, некоторое время сидела, уронив голову на грудь. Он погладил ее по щеке.

— Хорошо?

— Да. Стало теплее. Но в задних лапах все равно холод стоит. Я их просто не чувствую.

— Ничего, мы залижем твои раны. — Он поцеловал ее в висок. — Я разожгу камин. Ночь будет сырая… — Он отвернулся к окну, за которым вдруг разом смолкли все звуки, и в эту беззвучную пустоту вплывал легкий шелест — пошел дождь. — Такая духота весь день… Парило.

Из окна пахнуло прохладой. Она уселась поудобней, подтянула к груди колени, привалилась плечом к стене, уютно укуталась пледом.

— Дай тетрадку. Еще раз прочту.

— Может, не стоит? — вздохнул он.

— Дай.

Она открыла тетрадь и начала читать — медленно, совсем не так, как в первый раз, когда в течение нескольких секунд, одним взглядом, не вникая в детали, охватила текст, почувствовала тяжесть в сердце, а перед глазами поплыл лиловый туман, и предельно ясно, в деталях проступила картина того дня, когда прощались с Митей, не вся целиком, а почему-то один из ее фрагментов.