В вестибюле было совершенно пусто, если не считать вахтера – мордастой тетки, почему‑то в берете. Она флегматично жевала бутерброд с сыром, запивая чаем из термосной крышки.

Палыч поздоровался и деловито осведомился:

– Огаркова Льва Евгеньевича могу видеть?

– Не можете, – прохладно ответила страж.

– Вот как! Почему?

– Обед, – еще короче объяснила вахтерша.

– M‑м... – Палыч огляделся зачем‑то с досадой. – До скольки?

– До двух.

Палыч поглядел на круглые стенные часы, присвистнул от огорчения: десять минут второго. От огорчения же он прошелся по фойе туда‑сюда. Делать было нечего; назад в будку и ждать до двух.

– Ну что же, в два так в два. Пойду прогуляюсь, сообщил он тетке, которой до лампочки было, куда он пойдет, но она, к изумлению, разродилась необыкновенно длинной и вежливой фразой:

– Да пожалуйста, пожалуйста... Вот, в аллее можете погулять, там хорошо, свежо так, ветерок.

– В аллее, ладно. – Палыч кивнул. И только он сказал так, как глаза теткины выкатились, и она едва не поперхнулась бутербродом.

– А на ловца и зверь бежит! Вот он, Огарков. Уже тут!

Палыч оборотился и увидел, как в дверь входит невысокий, бледный и неприметный человек. От неожиданного внимания он вздрогнул, и, казалось, побледнел еще более, уставясь на Коренькова.

А тот твердо шагнул навстречу.

– Лев Евгеньевич?..

ГЛАВА 7

Побледнел и Смолянинов, когда трубка сотового телефона бесстрастным голосом Богачева доложила ему об ужасной смерти душегубов. Усилием воли совладал с собой, чтобы не послать по матери весь этот мир, и параллельные миры, и Богачева в том числе. Он только помолчал секунд десять и ответил так, словно услыхал о том, что в овощной магазин завезли картошку:

– Понял. Ладно, отбой по этому вопросу. До связи.

Потом он долго сидел на диване, прикусив верхнюю губу, и смотрел в окно. Глаза его были невидящие.

Думал Богачев головой или не думал, это неизвестно, а информацию он получал точно, качественно, а главное – феноменально быстро. Может, и правда, для этого нужно особое умение не думать?..

Смолянинов медленно покивал в такт своим мыслям.

– Я ведь знал это... – вымолвил он сгоряча. – Я так и знал...

Знал, что ситуация раскручивалась опасно, выходила из‑под контроля. Знал, но не хотел поверить в это...

– Не хотел! Скажи – боялся. Клал в штаны! – беспощадно припечатал он и встал.

Опять смертельно разбирало напиться. И опять не позволил он себе. Глотнул виски прямо из бутылки и сильно вытер губы рукой.

Надо было идти туда, в подвал. И снова не хотелось признать себе, как это страшно. Но надо, надо, черт возьми, надо идти! Теперь уже вовсе делать нечего, тянуть нельзя.

Он поспешно, как в воду бросаясь, ринулся в кабинет, нажал секретную кнопку. Так же плавно отошел книжный шкаф, так же открылась дверь. Так же Смолянинов облачился в бархатный свой балахон...

Он старался не суетиться, делать все размеренно, спокойно. Но было, было чувство, и не мог его он выгнать – было подспудное чувство, что все зря, уже непоправимо что‑то сломалось в ходе времени, и теперь время это бежит, бежит, ускоряясь, подчиняясь кому‑то другому – он суетится, а впустую эта суета.

Действительно, дурная суета. Он стал искать спички: нет нигде. Куда сунул?., а хрен его знает. Так и не нашел. Пришлось возвращаться в гостиную. Взял спички там, пришел обратно...

Он спускался уже со свечой в подвал, молча, как и полагается, но сумбур и страх были в его душе, и он никак не мог с ними справиться. От этого ругал себя в душе последними словами, спохватился, запрещал себе ругаться, и сразу же вновь ругал.