– Ориентиры... – Палыч сощурился, явно какая‑то мысль заколесила в нем... и прорвалась: глаза расширились, в них полыхнул победный огонек. – Ориентиры, говоришь? Есть ориентиры!

– Какие?!

– Тополь!

– Какой тополь... – пробормотал было Игорь, но тут же все понял: – А‑а, ты хочешь сказать...

Конечно, именно это и хотел сказать Палыч. Огромный тополь, обнаруженный ими только что, во дворе старой трехэтажки, и тот огромный тополь в садах, о котором рассказывал походя Федор Матвеевич, – очевидно, здесь была какая‑то взаимосвязь!

– Надо думать, эта линия обладает среди прочих и таким свойством, что именно на ней вырастают такие гиганты... логично?

– Весьма, – подтвердил Огарков. – Весьма логично, Александр Палыч, вы молодец. И не забыть про наши трофеи, про книгу и про камень. Попробовать использовать их.

– Серый камень, – опять вспомнил Федор Матвеевич и посмеялся над собой: – Эк привязалась поговорка! Все меня на этот серый камень сворачивает... Да ведь и батя перед тем, как помереть, про него говорил, вот я на всю жизнь...

И не договорил, ибо понял – враз и легко, точно кто ему показал все – что это за камень.

– Батюшки! – невольно помянул он родителя своего и крупной тяжелой ладонью хлопнул себя по лбу. И тут же припомнил и родительницу: – Мама моя родная!

Все это в устах старика прозвучало вполне комично, но никого не рассмешило. А Федор Матвеевич в святом недоумении расставил руки, как гоголевский городничий:

– Нет, хоть убей меня, не пойму, как я раньше не увидел?! Этот камень, в бане, с печатью! Круглая печать! Что утром я вам говорил, Лев Евгеньевич!.. Какой, к черту, купец! Вы понимаете?!

И все сошлось, все встало на места. Эти дни бегства и тревог, и поисков, когда они все метались по городу, догоняя что‑то призрачное, близкое, но всякий раз неуловимо ускользавшее от них, – все это сомкнулось светло и ясно, и ничего не стало надо больше, не надо голову ломать – озарение накрыло всех их.

Неизвестно, как у других, а к Палычу оно пришло так: точно настежь распахнулось окно, и хлынул в лицо февральский ветер, весь из солнца, голубого неба, поздних снегов – морозный и все‑таки оттепельный, радостный и чуть печальный ветер недалекой совсем весны.

Тогда Палыч резко отодвинул недоеденное второе и вскочил:

– Ну что же мы сидим, мужики! Поехали скорей!

И все как один встали со своих мест.

ГЛАВА 7

У Богачева выдержка, конечно, была железная, и нервы стальные, но и этот могучий набор стал не выдерживать. Напряжение нарастало.

Он поймал себя на том, что не может вникнуть в смысл служебного документа, который читал. И он с раздражением оттолкнул бумагу и встал из‑за стола.

Сунул руки в карманы и стал смотреть в окно. В который раз близится такое?.. Он попытался вспомнить и не вспомнил. И не жалко было: вспоминал он мимолетом, неохотно.

Да, память, память!.. Подумать только, что она помнит! Когда‑то он гордился ею и хвалился вслух – бывали и такие времена, но и они прошли. Тысячи времен...

И все‑таки память есть память.

Он закрыл глаза, и сразу перед ним поплыло то видение.

Огромный, раскаленный солнцем южный город, камни, подымающийся снизу жар и грозный гул толпы.

Горячий воздух давил даже здесь, на вершине гигантской башни, откуда город виден был весь, до самых последних лачуг, и дрожали в знойном мареве на горизонте вершины отдаленных гор...

Нет! Он открыл глаза и раздраженно прошелся по комнате. Усилием воли остановил себя. Надо же, и нервы какие‑то вдруг появились!.. Ну нет, этого нельзя.

И стал тем же, кем был всегда – холодным, сдержанным, спокойным.