— Ничего не скажешь, ваша сегодняшняя роль достойна Оскара, — парировала Тиффани.

— Ах ты, сука паршивая! — воскликнула Джони и выплеснула в лицо Тиффани остатки спиртного из своего бокала. — Я покажу тебе, как отбивать чужих мужей! Если не оставишь Ханта в покое, я убью тебя, дрянь!

Ослепленная едкой жидкостью, Тиффани попыталась встать, но зашаталась и упала в кресло.

— Ты слышишь, что я говорю? — крикнула Джони и взяла со столика тяжелую бронзовую статуэтку.

Через миг в комнату ворвалась Глория, и крик ужаса замер у нее на губах. Искаженное злобой лицо Джони и матовое сияние бронзы в ее занесенной руке — последнее, что осталось в памяти Тиффани.

Закери лежал на узкой больничной койке в клинике Мойе. Он находился здесь уже два дня, но, несмотря на регулярные уколы, его состояние не улучшалось, и надежды на то, что кошмарные видения, в которые он погружен, когда-нибудь прекратятся, с каждым днем становилось все меньше.

Закери шевельнулся, чтобы лечь поудобнее, и крысы, якобы устроившие гнездо у него на животе, забеспокоились и разбежались. Он так вспотел, что больничная пижама промокла насквозь, а волосы неприятно прилипли к шее. Прошлой ночью было куда страшнее. Закери не мог отделить сон от грез наяву. Ему казалось, что он лежит в большом свинцовом ящике, полном пауков. Они ползали по нему, забирались в складки одежды и наконец, сцепившись лапками, обвились вокруг его горла тугим воротником. Затем пришла сиделка и принесла гору каких-то свертков в тонком белом муслине — так обычно упаковывают французский сыр. Но это был не сыр. Закери открыл первый сверток и увидел человеческую стопу. В другом лежала лопатка с частью позвоночника. В третьем была знакомая рука — широкая ладонь и запястье. Закери не сомневался в том, что это рука отца, потому что узнал массивное золотое кольцо на пальце. Повинуясь безотчетному любопытству, он бросился открывать остальные упаковки, боясь и одновременно больше всего на свете желая обнаружить в одном из них отцовскую голову с остекленевшим взглядом холодных серых глаз.

Пришла другая сиделка и повела Закери в большую белую палату, где он увидел свой проигрыватель, а рядом с ним гору пластинок. Они были новехонькие, сверкающие. Закери сделал шаг в их направлении, и в этот миг пластинки ожили и принялись вертеться и скрежетать. Палата наполнилась какой-то дьявольской музыкой, а когда он добрался до стола, на месте пластинок лежала куча черных глянцевых осколков.

Почему с ним происходят такие странные вещи? Неужели Тиффани специально привезла его сюда, чтобы врачи издевались над ним и довели до сумасшествия? А вдруг он уже свихнулся? Закери испуганно огляделся и вдруг увидел, как из щели в белой стене выползает огромный красный удав и движется прямиком к его койке. Жалобно всхлипнув, Закери спрятал голову под подушку и крепко зажмурился.

Хант уже в третий раз набирал номер Тиффани. И безуспешно. Он посмотрел на часы и удивленно приподнял бровь. Если в Лос-Анджелесе пять утра, в Нью-Йорке восемь. Где она может быть в это время, если не дома? Где Глория? И почему вчера к телефону не подошли Ширли или Мария? Он звонил Тиффани накануне несколько раз: из аэропорта, как только прилетел, потом из отеля, днем и в девять вечера. Не исключено, что Тиффани осталась на ночь в клинике Мойе вместе с Закери. Хант закурил и еще раз посмотрел на часы. Он не мог избавиться от тревожного предчувствия. Не в обычаях Тиффани было неожиданно менять планы, не ставя его в известность. Он думал о ней всю ночь и плохо спал, проворочавшись в постели почти до рассвета. Господи, как она нужна ему!

Не находя места от беспокойства, Хант решил позвонить Калвинам. Вдруг Тиффани осталась ночевать у родителей, заехав к ним из клиники, чтобы рассказать о том, как устроили Закери, и обсудить диагноз врачей? Хант снял трубку и заказал другой номер.