— Ты же знаешь, наркотики — это не моё, — язвительно откликнулся дракон, даже не соизволив открыть глаза. Он возлежал на скале на краю водоёма, до середины погрузив хвост в расплавленное серебро, и делал вид, что спит.

— А придётся! — многообещающе протянул я, прикидывая, что бы такое нафантазировать, чтобы жизнь мёдом не казалась. На Грани между реальностью и изнанкой мыль гораздо более материальна, чем в иных местах; всё, что нас сейчас окружало, было плодом воображения моего собеседника, и я вполне мог добавить что-то от себя.

Но мысли в голову лезли всё больше разрушительные, вроде землетрясения с уходом гор под землю или прицельного удара молнии в голову одной упрямой чешуйчатой скотине. Так что пришлось взять себя в руки, укорить за мелочную мстительность, сорвать мгновенно позеленевшую в моих руках и принявшую знакомый вид травинку и присесть на камни рядом с мордой рептилии.

— Ты со своим любопытством и так меня постоянно подводишь, а про то, чтобы на эмоции давить, мы вообще не договаривались, — почти спокойно попенял я, с интересом грызя кончик травинки. Она была суховатая и пахла сеном. Эх, сколько лет уже живой земной травы не видел!

— Извини, — глубоко и шумно вздохнул дракон, пустив по траве ветровую волну. Рядом со мной открылся огромный, с гудвинову любимую сковородку, зелёный драконий глаз, разрезанный узкой щелью зрачка. — Я нечаянно, — повинился он.

— Поясни? — озадачился я. Это, однако, было что-то новенькое.

— Эта девочка, она… не знаю, как объяснить. В ней есть что-то знакомое, и оно зовёт, — глаз медленно затянула мутная плёнка третьего века. — Я ведь говорил тебе, мы не запоминаем того, что происходит в проявленном мире, всё это слишком скоротечно. А при виде этой демоницы я будто вспоминаю что-то из вот того, забытого. Что-то невероятно важное. Что-то единственно важное, которое ни в коем случае нельзя было забывать, — он вновь протяжно вздохнул.

— Например? — ошарашенно уточнил я. О демонах чешуйчатый всегда отзывался с неприязнью, и его можно было понять. В конце концов, именно из-за них драконы оказались в том положении, в котором находились почти уже десять лет по земному исчислению. И я не помнил, чтобы он когда-то кем-то из них интересовался.

— Если бы я знал, я бы, наверное, не рассуждал тут о постороннем, логично? — ехидно возразил он, а третье веко мгновенно распахнулось, открывая незамутнённую зелень.

— С тобой ни в чём нельзя быть уверенным, — фыркнул я. — Ладно, симпатию к ней ещё можно объяснить отражением твоего интереса, а собственническую ревность чем оправдывать будешь?

— А я тут причём? Твоя ревность, — тихо хмыкнул он.

— И почему я тебе совсем не верю?

— Люди вообще любят отрицать очевидное и не любят следовать советам, — философски заметил дракон.

— И кто же когда по-твоему настолько прищемил мне самолюбие, что отсутствие у девушки опыта общения с противоположным полом так меня радует? — насмешливо уточнил я.

— Причём тут самолюбие? Обыкновенная любовь. Желание обладать и не делить ни с кем. Это естественно, мой юный друг, — проговорил он. Я бы даже повёлся на его назидательную воспитательную речь, если бы в этом «юном друге» не сквозило столько иронии.