-  Европейским крестьянам такого богатства и не снилось! - говорил Ростопчин. - Спросите у любого путешественника, который там побывал, как живет тамошний мужик. Вот вам и их хваленый прогресс! - приговорил он прогнившую Европу.

    -  Конечно, нашему мужичку лучше всех живется, - поддакнул хозяин. - За него и барин, и царь думают. Только не пей и не ленись, вот и будешь жить в довольстве и изобилии. Тамошний мужик сам по себе, как неурожай, протягивай с голода ноги, а нашего барин всегда защитит и накормит!

    Я, не вмешиваясь в разговор, без особого интереса слушал разглагольствования завзятых крепостников. Похоже, Ростопчину не понравилось мое выражение лица и он, впервые прямо ко мне обратился:

    -  А вы, молодой человек, кажется, с нами не согласны? Опять будете уверять, что бунт и революция есть благо?

    Я этого не уверял, но мою фразу о естественной смене элит, можно было понять и так.

    -  Буду, граф, - сказал я, из принципа, называя его просто по титулу, а не сиятельством или высокопревосходительством. - То, что вы говорите, это ваша правда, но ведь и у мужика она может быть своя, отличная от вашей. Почему бы вам, если так уж нравится крепостное право, самим не записаться в рабское сословие?

    От такой наглости, оба оппонента застыли на месте. Однако Ростопчин, как человек умный и опытный, повел себя не хуже, чем недавно под пулями, равнодушно на меня посмотрел и, не затевая спора, обратился зачем-то к хозяйке. Другое дело помещик. Как только он пришел в себя, вскричал трагическим голосом:

    -  Да как же вы, сударь, такое можете говорить? Барин крестьянам отец, а как отец может стать сыном?

    Однако меня уже понесло. Единственное, о чем я в тот момент жалел, это то, что Ростопчин устранился от спора. Очень мне хотелось у него спросить о судьбе двадцати двух тысяч раненых солдат и офицеров, брошенных его властями в Москве. Но губернатор молчал и мне пришлось отвечать только помещику:

    -  Вы, сударь, конечно, своим крестьянам отец родной?

    -  А как же иначе, я ведь их помещик! - гордо сказал он.

    -  Не далее как сегодня они защитили вас от французов? Правильно я говорю? - продолжил я.

    -  При чем здесь это? - удивился барин.

    -  Только при том, что, когда ваши раненые мужики истекали во дворе кровью, вы с графом отправились кофей пить. Вот какие вы им отцы родные!

    Правда, она тем и неудобна, что с ней сложно спорить. Конечно, позже, «барские» потомки научатся отирать плевки, не пачкая лиц, а то и вовсе их не замечать. Но до такого состояния общество еще пока не развилось. Хозяин вытаращил на меня глаза и апоплексически покраснел. Вместо него ответила супруга:

    -  Ты, батюшка, говори, говори, да не заговаривайся! Давеча так нас напутал с детками, меня чуть родимчик не хватил, а потом и того пуще окно выставил, да все стекла побил! А их стекольщики, поди, не даром дают, а за них деньги берут!

    Это было со стороны хозяйки большим перебором, и я сделал то, что в тот момент пришло в голову, вытащил из кармана кошель, вынул из него золотую двадцатифранковую монету, бросил ее на стол и, вставая, сказал:

    -  Надеюсь, сударыня, этих денег вам хватит вставить в окне новые стекла.

    После чего поклонился и вышел из гостиной. Оставаться в этом доме я не собирался, только поднялся в каморку за ранцем и сразу же отправился на конюшню седлать лошадь. После боя и особенно помощи, которую я оказал раненым, дворовые меня запомнили и главный конюх, сам бросился оседлать жеребца.