С этими словами она развернулась и пошла в дом самой короткой дорогой.

— Нет смысла отрицать это, Сендрин, — крикнул он ей вслед. — Я тоже пытался. Слышите?! Это не имеет никакого смысла.

Ветер сменил направление, и она вновь ощутила запах гари.

Через две недели, 13 января 1904 года, в поместье пришло известие, что в Окагандии началось восстание гереро, которого так давно все опасались.

Послание передала небольшая группа конных солдат, обессиленных и покрытых пылью. Несмотря на усталость, мужчины отказались сделать привал. В этой части предгорий Ауасберге было несколько одиноких ферм, отдаленных поместий, владельцы которых занимались животноводством, и их всех нужно было еще до вечера уведомить о новом развитии событий. Капитан группы предложил Мадлен прибыть со всей семьей и всеми белыми служащими в Виндхук, где форт предоставил бы им убежище, но она отказалась со стоическим спокойствием. Тит был в пути, он находился где-то на юге страны и вряд ли мог возвратиться домой раньше, чем через несколько недель; Мадлен сказала, что, если бы ее муж был здесь, он, несомненно, принял бы то же решение, что и она. Капитан бросил озабоченный взгляд на детей, затем на прощание приложил руку к козырьку и отдал своим людям приказ отправляться.

Окагандия оказалась в осаде. Гереро окружили поселение кольцом вооруженных людей. Защитное подразделение в составе десяти человек было разбито, многие фермы в окрестностях разграблены. Женщины и дети пока не стали жертвами восставших, но никто не мог сказать с уверенностью, было ли это сделано намеренно или осажденным просто повезло.

Мадлен собрала в вестибюле всех санов, которые служили в доме, и попросила их поставить в известность о произошедшем своих родственников, работающих в садах и на виноградниках. Гереро отныне стали нежеланными людьми в долине, это правило касалось также кучера Фердинанда. До сегодняшнего дня он был одним из самых доверенных лиц семьи, даже имел право носить оружие, но все изменилось в один день. Если восстание будет подавлено, объявила ему Мадлен, он сможет вернуться, но до тех пор должен оставаться со всеми другими слугами его племени в деревне, за пределами долины. Фердинанд в ответ на ее слова безмолвно кивнул и ушел.

Как единственная белая среди прислуги, Сендрин отныне еще больше сблизилась с семьей. Мадлен предложила ей перейти в комнату в северном крыле, чтобы быть ближе к ним, но Сендрин отказалась. Тогда Мадлен настояла на том, чтобы впредь перед комнатой Сендрин по ночам дежурили два вооруженных сана.

— Никаких возражений, — добавила она решительно.

Сендрин со вздохом согласилась, подумав при этом, что, вероятно, она недооценивает опасность. То, что поместье и окружающие его идиллические виноградники могут подвергнуться нападению кровавых бандитов гереро, казалось ей абсурдным. Конечно, если подумать, опасения солдат не были лишены смысла: Каскадены были одной из самых состоятельных семей на Юго-Западе, их имущество могло бы стать богатой добычей.

Но что-то в глубине души Сендрин отказывалось оценивать все происходящее с точки зрения разума. Она вспоминала о том, что рассказал ей Адриан о вихре, который когда-то уберег поместье от атак мятежников. Если она в течение прошедших семи месяцев что-то и усвоила, особенно после последней беседы с Адрианом, это то, что в Африке законы разума не играли никакой роли.

«Эта страна принуждает нас к безрассудству, — подумала она, но сразу же поправила себя: — Африка дарит нам безрассудство. Но что мы даем ей взамен?»

— Адриан говорит, что гереро уже замучили до смерти более ста белых, — сказала Лукреция как-то утром в начале апреля, через три месяца после начала восстания.

Сендрин отложила в сторону книгу, из которой она выбрала сегодняшнюю утреннюю молитву.