Визг послышался еще раз, на этот раз гораздо дальше, но теперь она поняла, что это за звуки. Там, снаружи, вокруг дома бродили гиены в поисках падали.

Несколько темных теней скользили по лугу, но, возможно, это были всего лишь тени акаций, колышущихся на ветру. Невозможно было сказать с уверенностью, что же именно она видела. Через некоторое время, когда глаза Сендрин немного привыкли к темноте, она не обнаружила на лугу никаких гиен. Там не было ничего, кроме исхлестанной дождем высокой — по колено — травы.

Не хватало только сойти с ума, — поругала она себя мысленно. Суеверия туземцев уже влияют на тебя; скоро ты поверишь и в человека-гиену, и в перемещения духа шаманов, и в то, что сама являешься шаманкой.

От этой мысли прошла гусиная кожа, которой она покрылась при крике гиен. Она видела в сумерках перед своими окнами много разных хищников с тех пор, как приехала сюда почти десять месяцев тому назад, и было бы нелепо именно сегодня из-за этого потерять самообладание.

Но, возможно, в гораздо большей степени в ее смятении на самом деле были виноваты вовсе не гиены, а то, что сказал ей Адриан. И то, что говорил этот Кваббо. Вероятно, из-за всего этого она и сама постепенно начинала верить в такие вещи.

Конечно, это было смешно. И конечно же, в действительности она вовсе так не думала. По крайней мере, она внушала себе это снова и снова.

Мировосприятие Кваббо было частью совершенно чуждой ей культуры. То, что он говорил и думал, могло быть правдой лишь с его точки зрения. Но Сендрин смотрела на эти вещи глазами современной просвещенной жительницы Европы. Как он мог требовать, чтобы она приняла то, что он считал правдой?

Нет, рассуждения Кваббо не были проблемой для нее. Проблема заключалась в Адриане. Он не был африканцем. Конечно, он родился здесь, но получил воспитание европейца. Если на всем Юго-Западе и нашелся бы человек, которому она могла бы доверять, то это был бы именно Адриан. И вовсе не на основании того, что он делал или говорил; дело было скорее в его сущности, его энергетике, в чем-то, что было в нем главным и чему она, однако, не могла дать названия. Она не могла подобрать для этого нужного слова, и было абсолютно безнадежным делом пытаться его найти. Вопреки всем странностям, присущим ему, вопреки его загадочному появлению у термитника и его таинственным поездкам в Виндхук, она чувствовала, что он был на ее стороне.

И именно он настаивал на том, что она… Да что она, собственно? Что она может читать мысли? Или что она может поставить себя на место любой вещи, просто наблюдая за ней? Или что она обладает властью африканских шаманов?

Возможно, как раз это и было ошибкой, которую она постоянно совершала. Африканский шаман. Если бы ей удалось избавиться от представления, что эти способности тесно взаимосвязаны с континентом, на котором она находилась, с землей, на которой она стояла, с песком, солнцем, бесконечной пустыней, тогда, возможно, она бы лучше поняла, что с ней происходит. По крайней мере, настолько, что смогла бы попытаться использовать эти способности, приписываемые ей Кваббо и Адрианом, не накладывая никаких ограничений и не замыкаясь в рамки разума. Просто надо быть открытой, готовой принять новые знания, позволяющие изменить ее представления о мире.

Она прикрыла лицо руками, помассировала себе веки и щеки. То, что она сказала Адриану, тогда, в тени акаций, было правдой: перед ней и раньше возникали картины, которые на самом деле она не видела — они существовали только в ее голове. Не какие-то химеры, а просто фантазии. Это было то, что происходило в повседневной жизни, ничего такого, что могло бы сбить ее с толку: мошеннические намерения уличного торговца, который хотел продать ей испорченную рыбу; оценки, выставленные ей преподавателем до их оглашения; карета, попавшая в аварию за мгновение до того, как ее заднее колесо раскололось о камни бордюра.