Видал, спотыкаясь, кое-как выбрался из номера, не в силах поверить тому, что видит и слышит, а вернувшись, обнаружил, что жена исчезла. Карианы не было три дня. На четвертый она появилась, растрепанная, грязная, с пустым взглядом. От одежды и тела разило застарелым сексом. Он так и не узнал, где и с кем она провела это время, и с тех пор его постоянным спутником стал страх.

Это могло случиться в любую минуту и в любом месте, и весь ужас заключался в том, что Кариана ничего не помнила. В Лондоне он оставил ее в универмаге «Харродз», а сам отправился на обед со старым другом – земляком Алексом Кордой. Они с аппетитом ели, много пили и громогласно спорили. В самом превосходном настроении вернулся Видал в отель и обнаружил Кариану в постели с таксистом.

Ее недоумение при виде разъяренного мужа было поистине трогательным. Она ничего не сделала – всего-навсего приехала домой пораньше, потому что у нее болела голова. Пришлось лечь, чтобы во сне боль прошла. Его обвинения ужасны и несправедливы.

Кариана рыдала и отныне стала ложиться в постель рано и поздно вставать.

На пароходе по пути домой Видал часами простаивал у поручней, вглядываясь в омерзительно-зеленые бесконечные волны и от души желая себе смерти. Он сумел бы справиться с ее развращенностью, будь она открытой и вызывающей – избил бы Кариану, брал бы ее, пока та не обессилеет, запер бы в спальне. Но никак не мог свыкнуться со страшной истиной – целые дни и недели начисто выпадают у нее из памяти. Дни, которые она решительно отказывалась обсуждать.

Ее брезгливость в то время, которое он привык считать периодами просветления, все усиливалась. Роскошное белье надевалось всего лишь раз, а потом выбрасывалось, как, впрочем, и перчатки, которые она швыряла в мусорное ведро, едва успевала снять. Бывали минуты, когда Видал тонул в сотнях пар запакованных в целлофан перчаток, грудах лифчиков, трусиков и комбинаций.

В Нью-Йорке Кариана трогательно пыталась угодить мужу и, несмотря на холод, долго гуляла с ним по заснеженным улицам. Его напряжение и страх немного утихли. Они играли в снежки в Центральном парке, посещали картинные галереи, смотрели фильмы, смеялись, беседовали, занимались любовью. И вдруг неустойчивое равновесие и искусственно созданный призрачный мирок покоя и тихого счастья разлетелись. На этот раз любовником Карианы стал официант отеля.

Кровь вскипела в жилах Видала. Он знал, что если дотронется до жены, то непременно убьет ее. И потому выбежал из отеля и всю ночь бродил по городу. На рассвете он, замерзший и измученный, обнаружил, что стоит на пристани реки Гудзон. На угольно-черной поверхности плавали радужные пятна бензина и мусор, и Видал долго смотрел вниз, Испытывая огромное искушение броситься в холодные глубины и разом покончить со всем. Но вместо этого он поехал к родным Карианы.

Дансарты приняли его с ледяной вежливостью. Когда же Видал попытался рассказать о провалах памяти, случавшихся у жены все чаще, атмосфера стала по-настоящему враждебной. Дансарты наотрез отказались позволить ему поговорить с семейным врачом и без обиняков дали понять, что будет лучше, если Кариана вернется домой. Они позаботятся, чтобы она не опозорила честь семьи, и единственный способ сделать это – отправить ее в лечебницу.

Вне себя от ярости и отвращения, Видал вернулся домой и продолжал в одиночку оберегать и укрывать жену. Это оказалось не такой неблагодарной задачей. Большую часть времени Кариана была очаровательно застенчивой и милой. И Видал был ей даже признателен за это, поскольку ее нелюбовь к шумному обществу означала, что можно избежать многих несчастий. Разительные перемены в ее настроении обычно случались дома, и Видал оставался единственным свидетелем приступов буйства.

Он начал ощущать себя скорее врачом, чем режиссером: постоянно наблюдал за ней, пытаясь понять, что спровоцирует очередной срыв. Несколько недель он питал надежду, что всему виной алкоголь.