И ведь твердил ему сто раз, что ни в коем случае нельзя сейчас продавать, говорить про это и то нельзя. Как только слух пройдет, что такое есть, – так сразу все, кому надо, узнают. И кому не надо, тоже узнают. Но нет у него терпения ждать, ох, молодость, молодость, им всегда нужно все. И сразу».

В мои – или не мои – мысли вторгся посторонний звук: телефонный звонок.

Я как будто проснулась, вернувшись в собственное тело, и снова смотрела на Горыныча со стороны.

Жаль, мало успела подслушать…

– Так что насчет этой цепочки?

Горыныч только собрался что-то мне ответить, но тут он тоже услышал телефонный звонок. Он поднес аппарат к уху и недовольно прошипел:

– С-слуш-шаю…

Тут же его лицо переменилось, он откашлялся и проговорил другим, более отчетливым голосом:

– Сейчас подойду… одну минуту…

Тут же он положил телефон к себе в карман и собрался запереть окошечко.

– Эй, – напомнила я о своем существовании. – А как же со мной? Вы про меня не забыли?

– У меня перерыв! – отмахнулся он. – Имею я право на перерыв? Я ведь тоже живой человек! После перерыва, так и быть, разберусь с вашей цепочкой!

– Тогда хоть цепочку отдайте!

Он сунул мне в руку цепочку и закрыл окно.

Потом вышел из своей будки, запер ее и неожиданно быстро для своей черепашьей внешности зашагал прочь по коридору.

Вскоре он свернул за угол коридора.

Я выждала минуту и пошла следом за ним. Отчего-то мне не верилось, что старикан вот просто так пошел вдруг на перерыв, уж слишком серьезное у него было лицо.

Так что я пошла за ним. И успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, опасливо оглянувшись, открыл неприметную дверь без всякой надписи и скрылся за ней.

Я быстро подошла к этой двери, прижалась к ней ухом, прислушиваясь…

Из-за двери доносились какие-то странные звуки – пыхтение, скрип, возня…

Я потихоньку приоткрыла дверь – сначала на маленькую щелочку, потом пошире…

За дверью была небольшая комната без окон. Там проходили какие-то трубы, еще я заметила распределительный электрический щит.

В комнате находились несколько человек.

Знаком мне был только один из них – похожий на старую черепаху ювелир Горыныч. Только теперь он был похож не на мудрую, невозмутимую черепаху, а на растерянное, перепуганное существо, которое поняло, что рискует оказаться на столе в виде черепахового супа.

И его можно было понять: Горыныч не мог пошевелиться, поскольку сзади его держал за локти здоровенный детина с короткой толстой шеей и маленькими пустыми глазками.

Перед Горынычем стояла женщина.

Надо признать, красивая женщина – стройная платиновая блондинка в узких коротких брючках и темных очках на пол-лица. В руке у нее был нож с узким длинным лезвием, и этим ножом она щекотала морщинистую шею Горыныча.

– Ты что, старый хрыч, думаешь, – говорила эта красотка, криво ухмыляясь, – я с тобой шутки шутить собираюсь? Ты не представляешь, что я с тобой сделаю, если ты не скажешь, где спрятал камешки! Ты это даже вообразить не можешь!

– Я не з-знаю, о чем ты говориш-шь… – пропыхтел Горыныч. – Не знаю никаких камешков…

– Не знаешь? А по-моему, очень даже знаешь… прекрасно знаешь… ну мне даже нравится, что ты запираешься! Я люблю развязывать людям языки… я люблю делать людям больно… очень больно! Ты не представляешь, как мне это нравится!

Блондинка облизнула губы узким языком.