Про бокал я добавила мысленно. И представила, как я держу его в руках и провожу пальцем по краю и слышу тихий звук… Нет, надо что-то делать.

И тут меня осенило.

– Нужно сделать так, чтобы старуха сама вынесла бриллианты из дома! – выпалила я.

– И как ты это себе представляешь? – прищурилась Наталья. – Будешь кричать на лестнице про пожар? Она не поверит, а соседи еще и полицию вызовут.

– Если кричать – конечно, не поверит, а если дым пустить – поверит. И понесет из дома самое дорогое, а это что? Правильно, шкатулка с бриллиантами.

– Что, и правда хочешь квартиру ее поджечь? А если другие люди сгорят?

– Спокойно! Мы достанем дымогенератор! Знаешь, на сцене вдруг дым идет? Так вот это дым-машина работает.

– И откуда ты ее возьмешь?

– Ты даже не представляешь! – теперь настал мой черед хмуриться и вздыхать.

До сих пор я мало что рассказывала о своей матери. Ну не ладили мы с ней, оттого я и ушла. То есть не ладили – это мягко сказано, мы бесконечно ругались. Скорее ругалась мать, это ее обычное состояние. Дома было тихо, только когда ее не было, только когда она на работе, потому что больше она никуда не ходила. Не было у нее подруг, с которыми одинокие женщины среднего возраста устраивают посиделки, где ругают своих бывших и начальников, сплетничают об отсутствующих, а в конце вечера поют жалостливые песни.

Помню в детстве, что какие-то тетки приходили, но потом она со всеми переругалась.

Думаю, что не стоит объяснять, что после моего отца не было у нее никакого близкого мужчины. Да не то что близкого, а хотя бы просто знакомого.

С соседями мать перессорилась уже давно, так что не только подъезд, а весь двор ее сторонился. Если деньги какие собирать на общественные нужды или на собрание звать, то всегда ко мне обращались, даже когда я в начальных классах училась. То есть просили передать матери, что нужно. Потому что по телефону слушать ее хамство желающих находилось мало.

Однако мне тоже это надоело, потому что, не дослушав, мать начинала орать на меня. В конце концов, все общественные личности отступились, учителя, кстати, тоже.

В пятом классе мы с Сонькой Черемыхиной намазали клеем стул Петьки Роликова за то, что он обзывал меня сушеной селедкой, а Соньку – тумбой под телевизор. Мне-то что, а Сонька жутко разозлилась на тумбу, потому что у них в квартире такая тумба и стояла – широкая, совсем без ножек.

Идея была моя, но клей достала Сонька, ее отчим, второй муж матери, работал на мебельной фабрике. Уж не знаю, какую они там делали мебель, но клей оказался выше всяческих похвал, после того, как Петька просидел на нем целый урок, он так схватился, что штаны прилипли намертво.

Петька был парень упрямый, поэтому он дергал сильнее и сильнее, и наконец сумел встать, только задняя часть штанов осталась на стуле. И трусы, кстати, тоже.

Сами понимаете, от такого зрелища класс впал в неистовство, уроки были сорваны, и даже учительница едва сдерживала улыбку.

Петька был парень противный, никто не стал его выручать, и он добежал до туалета, прикрываясь ранцем. Потом нянечка принесла ему чьи-то спортивные штаны, забытые в раздевалке.

В общем, узнала вся школа, Петьку дразнили неимоверно, мы чувствовали себя отомщенными, но на следующий день завуч вызвала наших родителей. В этом и заключалась ее ошибка.

Сонькина мама пришла пораньше, выслушала завуча, но оправдаться не успела, потому что в кабинет ворвался тайфун в виде моей мамаши.

Что тут началось! Завуч у нас была тетка горластая и крепкая, но куда ей против матери.

В общем, Сонькина мама потихонечку покинула кабинет, и с тех пор, я так понимаю, начала тихо капать дочке на мозги на предмет нашей дружбы. И к восьмому классу в этом преуспела, а потом они вообще переехали.