– Хорошо тут, спокойно, и жратва приличная, – молвил Птурс, обглодав седло барашка. Он склонил голову, прислушался к заунывной индийской мелодии, что доносилась из главного зала, и добавил: – Музыка, правда, не та, не зажигает, но тут уж как в пословице: что в стакане, то и выпьем. Кстати, насчет стаканов… Светлая память Фархаду и Киму… помянем, не чокаясь.

    – Мы их уже помянули, – возразила Инга.

    – Помянули, – согласился Птурс. – Была бы водка, раз помянули – и довольно, а тут ширьяк. Им дважды надо поминать, для крепости. Так что ты со мной, девонька, не спорь.

    Они выпили: мужчины – на два пальца, Инга – чуть-чуть, чтобы поддержать компанию. Птурс крякнул, сунул медальон в щель под столом и заказал еще бутылку. Она прилетела на круглом маленьком подносе.

    Столиков в заведении было только три, и два из них пустовали – народ гулял внизу, в «Пигге» и Других кабаках, отмечая победу над дроми. Причину их уединения Вальдес не знал, подозревая, впрочем, что Птурс и Кро вступили в сговор. Должно быть, бродила у них мысль насчет него и Инги, и нельзя сказать, что была она Вальдесу так уж неприятна, хоть и явилась со стороны. Кроме того, он чувствовал вину – как-никак, девушка его просила, а он ей отказал, хотя и сделал правильно; чистая нелепость тащить ее на штурм Крысятника. Но все же надо компенсировать отказ, и лучший способ – посидеть в компании, в престижном тихом месте, куда без славных ветеранов на порог не пустят.

    Он бросил взгляд за окно, на волшебный Замок, сиявший на фоне вечернего неба, потом присмотрелся к картинам, украшавшим салон. Висело тут полдюжины полотен; два больших назывались «Даная» и «Утро в сосновом лесу» и, судя по надписям, были копиями шедевров, уцелевших случайно в эпоху Вторжения. Четыре остальных представляли собой портреты литераторов: сэр Вальтер Скотт в рыцарских доспехах, Роберт Стивенсон в костюме моряка, Дюма-отец в мушкетерской шляпе и Мисаил бен Ахман в чалме с рубиновым аграфом. Похоже, рисовал их местный художник из китайцев – все казались слегка косоглазыми, а бен Ахмана украшали длинные жидкие усы.

    Птурс тоже разглядывал писателей, и с особым вниманием – портрет Дюма-отца. Налюбовавшись, он разлил по рюмкам и промолвил:

    – За «Трех Мушкетеров» тоже надо выпить. За Ивара, Боба Хайнса и Колю Хлебникова. Земля им пухом не будет, погибли они вдалеке от Земли и от Данвейта, как полагается каждому из нас. Хорошая смерть, быстрая и достойная… Пусть примет их души Великая Пустота!

    – И пусть ее Владыки будут милостивы к ним, – добавил Кро.

    Они выпили, и Птурс тут же разлил по новой.

    – Я в таком темпе не могу, – сказала порозовевшая Инга.

    Птурс с неодобрением хмыкнул:

    – Ты что же, сестренка, не русская? Ты на Вождя погляди! Индеец ведь, а как огненную воду хлещет!

    – Она тхара, – сказал Вальдес. – Нечего ее спаивать. Ты на себя посмотри, носорог тверской, и на нее!

    Птурс посмотрел, и он тоже. Надо признать, не без удовольствия: сегодня Инга Соколова была чудо как хороша: серые глаза сияют, щечки разрумянились, светлые волосы уложены в прическу «взмах птичьих крыл». И не комбинезон на ней, а голубое открытое платье; точеные плечи, стройная шея, ложбинка меж грудей, маленький шрам от импланта – все доступно обозрению, и все, как тонкий аромат духов, чарует и пьянит.

    – Ну, камерады, за мушкетеров… по второй, не чокаясь…

    За окном подул ветер, и Замок отозвался хрустальным перезвоном.