— Так или, иначе, — сказал я, — главная проблема не в том, кто это сделал. Главная проблема в том, чтобы уберечь остальных.

— Кит! — Уайкем был потрясен. Ему это, видимо, не приходило в голову. — Ч-черт возьми, Кит... Ты... ты что? — Он снова начал заикаться. Эт-этого не может быть!

— Ну-у... — протянул я. Мне было жаль Уайкема, но надо смотреть правде в глаза. — По-моему, им всем грозит та же участь. Всем лошадям принцессы. Не сегодня. Но, если принцесса с мужем примут одно решение, которое они вполне могут принять, все ее лошади окажутся в опасности. И, возможно, в первую очередь Кинли. Так что надо принять меры.

— Но, Кит...

— Наймите сторожей с собаками.

— Это дорого...

— Принцесса богата, — заметил я. — Попросите у нее денег. На худой конец, если она откажется, я сам заплачу.

У Уайкема отвисла челюсть. Я объяснил:

— Я уже и так потерял лучший шанс выиграть Большой национальный, который у меня когда-либо был. Лошади принцессы дороги мне немногим меньше, чем ей самой. И я не позволю какому-то ублюдку отстреливать их, как кроликов! Поэтому наймите сторожей и позаботьтесь о том, чтобы в конюшне все время кто-то был.

— Ладно, — медленно произнес Уайкем. — Я об этом позабочусь... Если бы я знал, кто это сделал, я бы его убил своими руками.

Это прозвучало очень странно: Уайкем сказал это без малейшего гнева, просто констатируя факт. Я говорил об этом под воздействием эмоций, а Уайкем явно считал это нормальным выходом из ситуации. Впрочем, люди часто говорят такие вещи, но мало кто действительно так поступает. К тому же по сравнению с коршуном-Нантерром старик был не сильнее мышонка.

Уайкем рассказывал мне, что в юности он был настоящим Геркулесом могучим гигантом, исполненным радости жизни.

— Радость жизни — это то, что есть во мне и есть в тебе, — говорил он не раз. — А без нее ничего не добьешься. Надо любить жизнь и борьбу а иначе никак.

В молодости Уайкем был известным жокеем-любителем и сумел вскружить голову дочке одного тренера средней руки. С того дня, как Уайкем впервые переступил порог конюшни, лошади этого тренера начали выигрывать. С тех пор прошло пятьдесят лет. Жена Уайкема умерла, дочери давно стали бабушками, и все, что у него осталось, — это бесценное искусство пробуждать в лошадях радость жизни и волю к борьбе. Он думал и заботился только о своих лошадях.

По вечерам он обходил все денники и разговаривал с каждым конем, как с человеком: хвалил, ободрял, увещевал — и никого не оставлял без внимания.

Я ездил на его лошадях с девятнадцати лет. Он часто упоминал об этом с некоторым самодовольством.

— Надо ставить на молодежь! — говаривал он владельцам. — Вся штука в том, чтобы разглядеть способных. Я-то это умею!

И он всегда относился ко мне так же, как к своим подопечным: доверял, давал возможность проявить себя и получить удовлетворение от работы.

Его лошади дважды выигрывали Большой национальный, когда я еще учился в школе. Котопакси мог бы быть третьим. Я только теперь понял, как Уайкем мечтал об этом. Да, гибель Котопакси всем нам принесла невыносимое разочарование.

— Если бы в конюшне случился пожар, Котопакси я вывел бы первым, сказал Уайкем. На этот раз он не спутал кличку...

Мы с принцессой уехали в Лондон, не дожидаясь прибытия полиции, страховых агентов или живодеров. «Все это так неприятно...»

Я ожидал, что она, как обычно, будет говорить в основном о лошадях, но оказалось, что она думает об Уайкеме.

— Тридцать пять лет назад — еще до вашего рождения, — когда я впервые попала на скачки, Уайкем был величественнейшей фигурой.