|
– Свет глуп до отчаянности. Если они про Базарова семь лет спорили и еще не доспорились, так Термосёсов – это фрукт покрепче, – станут раскусывать, пожалуй, и челюсти поломают; и моей-то вины опять в этом нет никакой. Я тебе сказал: Термосёсов сердце огонь, а голова отчаянная.
– Ваша откровенность погубит вас, – уронила с участием Данка, согревшаяся животным теплом у груди Термосёсова.
– Погубит? – ничего она не погубит. Некого бояться-то!
– Ну, а он?
Данка кивнула по направлению к покою, где спал судья Борноволоков.
– Судья-то? – спросил Термосёсов.
– Ну да?
– Эка, нашла кого выкрикнуть! – воскликнул, встряхнув Данку за плечи, Термосёсов. – Ничего вы здесь не понимаете! Судья! Ну судья и судья, ну и что ж такое? Читала, в Петербурге Благосветлов редактор возлупй пребокэ своих рабочих, ну и судил судья и присудил внушение. Ольхин судья называется… Молодчина! А поп демидовский барыне одной с места встать велел, – к аресту был за это присужден, и опять, стало быть, мировой судья молодчина.
– Еще бы, – попы! Это первая гадость, – отозвалася Данка.
– Ну вот видишь, так и сотворено! Эх ты! Видишь: сама поняла!
– Да ведь у нас свой точно такой поп есть, с которым никак не справимся.
– Горлодёр?
– Как вы сказали?
– Я говорю: горлодёр, орун?
– Туберозов он называется.
– То-то: орун что ли он?
– Не орун, а надоел и никак не справимся.
– Н-ничего: до сих пор не справлялись, а теперь справимся.
– Никто не может справиться.
– Ничего, мы справимся.
– Он опирается на толпу. Он авторитет для них.
– Н-ничего, это все ничего. Как ты говоришь его фамилия-то, Туберкулов?
– Туберозов.
– Ну, я это попомню. Не высокий ли он, седой?
– Да.
– Ну я его видел, как мы через мост переезжали. Должно быть, скотина?
– Страшная.
– Это я с первого взгляда увидел. Ну ничего: уберем. В цене сторгуемся и уберем: я Ирод, ты Иродиада. Хочешь?
– Что такое?
– Полюби и стань моею.
Данка покраснела и сказала:
– Вздор какой!
– Вздор?.. Э-эх вы, жены, российские жены! Нет, далеко еще вам до полек, – вас даже жидовки опередили. Я тебе голову человека ненавистного обещаю, а ты еще раздумываешь?.. Нет, с такими женщинами ничего нельзя делать! – воскликнул он и внезапно освободил из рук Данку.
Выпущенная Бизюкина вдруг осиротела и, следя глазами за Термосёсовым, с явной целью остановить его, проговорила:
– Я ничего не раздумываю.
Термосёсов тотчас же молча вернулся, обнял Данку и, прежде чем она успела опомниться, накрыл ее рот и подбородок своею большою и влажною губою.
Данка цаловалась, но вдруг вспомнила, что все это происходит перед открытым окном, и, рванувшись, шепнула:
– Прошу вас!. |
