– Да… да. Это моя Марта.

Никаких слез. Никаких рыданий. Ульрика смотрела пустым взглядом на мертвое лицо, ее рука потянулась к щеке дочери, но, остановившись на полпути, безвольно повисла вдоль тела.

– Вы уверены, что это ваша дочь? – довольно сухо и язвительно произнесла Анна, и Фабель ожег подчиненную взглядом.

– Да, это Марта, – сказала Ульрика Шмидт, не отрывая взгляда от лица дочери. – Она была хорошей девочкой. Очень хорошей. Она помогала по дому. Следила за собой.

– Не заметили ли вы чего нибудь необычного в тот день, когда она пропала? – спросила Анна. – Может быть, вы видели поблизости от дома незнакомых людей?

Ульрика отрицательно покачала головой и посмотрела на Анну пустыми, мертвыми глазами.

– Полиция меня уже об этом спрашивала. Я говорю о полиции Касселя. – Произнеся это, она снова повернулась лицом к девушке – девушке, которая умерла только потому, что оказалась на кого то похожей. – Я рассказывала им… о том дне. Я сказала, что у меня был трудный день. Я как бы вроде отпала, а Марта, как мне кажется, куда то ушла.

Анна посмотрела на Ульрику. Это был очень суровый взгляд, но мать не заметила молчаливого осуждения.

– Скоро мы сможем передать вам тело дочери, фрау Шмидт, – сказал Фабель. – Насколько я понимаю, вы желали бы перевезти тело в Кассель, чтобы похоронить дочь там, не так ли?

– Какой в этом смысл? Покойник – он и есть покойник. Ей все равно. Ее это теперь не волнует. – Ульрика Шмидт повернулась к Фабелю и спросила: – Здесь, наверное, найдется хорошее место?

Фабель утвердительно кивнул.

– Но вы же не сможете ее навещать! – словно не веря своим ушам, бросила Анна. – Неужели вы не хотите бывать на могиле дочери?!

– Судьбой не было предназначено мне сделаться матерью, – печально покачала головой Ульрика Шмидт. – Я была отвратительной матерью при жизни дочери и не вижу, как могу измениться после ее смерти. Она заслуживала лучшей участи.

– Да, – сказала Анна, – я тоже так считаю…

– Анна! – оборвал ее Фабель.

Однако фрау Шмидт либо проигнорировала возмущение Анны, либо посчитала его справедливым. Она молча посмотрела на тело Марты и, повернувшись к Фабелю, спросила:

– Я должна что нибудь подписать?

Когда Ульрика Шмидт отправилась на вокзал, чтобы ехать домой, Фабель и Анна вышли из Института судебной медицины на дневной свет. Молочного цвета облака превратили солнце в размытый, но все же яркий диск, и Фабелю пришлось надеть темные очки. Он поднял голову, изучил небо и затем, обратившись к Анне, довольно жестко произнес:

– Впредь никогда так не поступайте, комиссар Вольф. Что бы ни думали о фрау Шмидт, вы не имеете права высказывать свое мнение. Каждый выражает горе по своему.

– Она вовсе и не горевала, – фыркнула Анна. – Обыкновенная наркоманка, которой не терпелось получить очередную дозу. Ей плевать даже на то, что сделают с телом ее дочери.

– Мы не можем быть судьями, Анна, и каждый офицер Комиссии по расследованию убийств должен понимать, что это, увы, часть его работы. Мы имеем дело не только со смертью, но и с тем, что происходит после нее. Со всеми ее последствиями. А это означает, что нам иногда приходится быть дипломатами и прикусывать языки. Если ты не можешь справиться со своими эмоциями, то тебе среди нас не место. Я ясно выразился?

– Да, шеф. – Анна поправила волосы и продолжила: – Но ведь… но ведь она же мать… У нее должен быть… не знаю как выразиться… материнский инстинкт, что ли… Потребность защищать свое дитя.