— Пожалуй, может быть… — Логические построения всегда успокаивали Иоанна, тем более ведьма вновь перестала подавать признаки жизни.

— Пойдемте отсюда, мой господин, вы слишком устали. На сегодня впечатлений уже достаточно.

Патрикий приобнял своего подопечного за плечи, разворачивая и направляя в сторону лагеря. Они успели сделать несколько шагов, когда их догнали слова ведьмы:

— Тебя ждет беда, Иоанн! Смертельная опасность!

Цезарь вздрогнул и застыл, на него опять накатил парализующий страх, а Прокопий аж зло сплюнул с досады:

— Вот ведь сука! Ну неймется же тебе!

Иоанн медленно повернулся на голос:

— Кто ты такая?

На него смотрели уже человеческие — с небольшими зеленными вкраплениями, но вполне человеческие — карие глаза.

— Я та, кто может тебя спасти!

Понимая, что эта женщина играет на его страхах, Иоанн все равно ничего не мог поделать с собой. Его голос дрогнул:

— Спасти от чего?

Глаза ведьмы контролировали каждое движение цезаря. Она подняла голову, отбросив назад колтун из спутанных волос и запекшейся крови.

— Сейчас не знаю, но узнаю, если буду рядом. Ты должен забрать меня!

— Теперь то вы поняли, мой господин, она манипулирует вами! — Прокопий всячески пытался привести в чувство своего воспитанника. — Хочет вырваться, вот и наводит морок! Увидела вас и поняла — вот он шанс. Но мы не так просты, тебе не удастся нас одурачить! — Погрозив ведьме, патрикий вновь повернулся к Иоанну: — Давайте, мой цезарь, вернемся в лагерь, и весь морок как рукой снимет.

Голос ведьмы вдруг взвился пророчеством:

— Бойся не крови своей, бойся глаз и ушей своих, Иоанн!

Прокопий громко затараторил прямо цезарю в ухо, стараясь заглушить гнетущий голос:

— Идемте, идемте! Надо только отойти от нее подальше, и все будет хорошо!

Вид Иоанна его тревожил и не напрасно: тот вдруг выпрямился, расправил плечи, словно скинул невидимый груз.

— О, нет! Только не это! — обессилено прошептал Прокопий. Он знал своего воспитанника: такой вид означал только одно — цезарь принял решение. Обычно мягкий и прислушивающийся к чужому мнению, в этом случае он становился упрямее любого осла. Тут могла помочь лишь его мать — только ей удавалось сломить это непробиваемое упрямство, но, к сожалению, ее тут не было.

Иоанн насупился, как капризный ребенок, приготовившийся отклонить любые, даже самые разумные доводы:

— Мы должны забрать эту женщину с собой.

Патрикий взвыл от отчаяния:

— Как? Как мы можем это сделать? Силой? Выкрасть? Да варвары порубят нас на гуляш, не успеем мы и начать!

Зато к цезарю вернулось его обычное хладнокровие и разумность:

— Купите ее!

Патрикий успел уже устыдиться своей эмоциональности.

— Купить? Это, наверное, возможно! — И тут же добавил с виноватым видом: — Простите меня, мой господин, я был недопустимо несдержан!

— Я прощаю вас, Прокопий Авл, за несдержанность, — тон Иоанна остался подчеркнуто сухим и официальным, — а теперь пойдемте и выкупим ее.

Патрикий схватился за сердце. Он был уже на грани нервного срыва.

— Сейчас я рискую разгневать вас еще больше, но ради вашей матери я обязан спросить. Что, скажите мне ради всех святых, мы будем с ней делать? Трибунал заберет ее, как только узнает, а он непременно узнает! Здесь полторы сотни свидетелей, и, может быть, уже сейчас кто-нибудь из них строчит донос.