Наконец, врубившись, что «калашников» бесполезен, Контора хлобыстнул его о дерево, разбив на две части – металлическую и деревянную.

– Педерасты! Что вы со мной сделаете? – Он чуть не выл от злости и явно намеревался пасть перед нами на колени.

Слюнтяй.

Я щелкнул замком чемоданчика и пинком туфли вытряхнул его содержимое на землю. Там оказались плетеный нейлоновый шнур с петлей на конце, саперная лопатка и тряпка, похожая на мокрое полотенце.

– Предупреждаю, – я вынул из плечевой кобуры «братишку», – начнешь сопротивляться, я разобью обе твои коленные чашечки, а затем посадим на кол. Благо мелких сосенок тут навалом.

Контора сидел на земле, безвольно обхватив голову руками.

– Душегубы! – услышал я его шепот.

– Контора, помнишь, когда ты пытал или убивал, то любил приговаривать: «Мне чувство жалости неизвестно»? Будь логичным до конца – и себя не жалей. Прими как должное. Прокололся – плати. А в таких случаях плата одна – очком на кол. Но мой гуманизм известен...

Я подал Цыпе условный знак, и он, подобрав мокрое полотенце, подошел к Конторе.

– На, вытрись. Смотреть на такую размазню противно.

Контора отнял подрагивающие ладони от мокрого лица, что и требовалось. Цыпа профессионально захлестнул полотенце вокруг шеи клиента и чуток потянул концы в разные стороны. Эффект многократно испытан – Контора на какое то время отключился, так как была пережата сонная артерия. Главное же – мокрое полотенце следов на шее не оставляет.

Киса тоже времени не терял. Он уже закинул веревку на осиновый сук и закрепил ее, опустив петлю вниз.

– Цыпа, ну ка раздень этого козла и вдень башкой в петлю. Поясняю для желторотых – голый повешенный в девяносто девяти случаях для ментов железное доказательство самоубийства на сексуальной почве. Криминалистику и судебную медицину надо хоть изредка почитывать – в нашей работе это необходимость. Одежду аккуратно сложите под деревом. Киса, за твоим «ТТ» уже, кажись, четыре клиента?

– Пять.

– Кинь его угро, как кость собаке. Сваргань на нем отпечатки Конторы, пока не остыл, и сунь к нему в куртку. Без патронов, а то какой нибудь въедливый мент начнет удивляться, почему это он просто не застрелился. Вечером другой получишь.

Когда шли к машинам, Киса подобрал сломанный «Калашников».

– Смотри, Монах, он из него просто десантный вариант сделал, обломив приклад.

– Ишь ты, оказывается, в Конторе явно погиб великий изобретатель...

Петрович все также сидел на пыльном пеньке и философски сосал сигаретку за сигареткой.

– Евгений Михалыч, ослобонил бы ты меня от таких представлений. Нервишки уже давно не те. Сегодня, нутром чувствую, в запой уйду, чтоб смыть из мозгов этот маятник, – он ткнул крючковатым прокуренным пальцем на мерно покачивающееся между осин голое тело в одних желтых носках.

– Ладно, – разрешил я. – Даю отгул на три дня. Только не забудь вернуть «волжанку» в прокатный пункт.

В наш «жигуленок» ввалился Цыпа:

– Все кругом обнюхал, никаких следов, даже протекторы не отпечатались. Гравий сплошной да глинозем засохший. Тело тоже осмотрел – ни синяков, ни ссадин. Все путем. Следственной бригаде не к чему придраться.

– Не хвались, Цыпленок. – Я решил сбить немного с него спесь, одну из основных причин провалов. – Отсутствие улик тоже улика. Могут сделать вывод, что поработали профессионалы.

Но оптимисту Цыпе радужное настроение опустить не так легко.

– Давай поспорим, Монах, что менты спишут это как самоубийство. У них же дел нераскрытых больше, чем понтов, зашились вконец с екатеринбургской мафией.