— Ведьма!

— Это ж баба с мечом! Куда лезет, дура!

Ольгерд тоже с удивлением уставился на девушку, на ее стиснутую кольчугой грудь, на короткий меч у пояса. «Зачем она это делает? Оружие, броня у нее откуда?» — В голове завертелись совсем ненужные в такой момент вопросы. Разбираться в этом сейчас не было никакой возможности, и он, вдруг, узнавая на ней свою детскую броню и клинок, лишь мотнул головой, мол ладно, вставай в строй, и Ирана, словно закрываясь от удивленно-недовольного ропота, шагнула за спину Ольгерда, втискиваясь между ним и Фрики.

Раздраженный гул вроде бы начал стихать, но все равно общий настрой дружины стал клониться совсем не в нужную сторону, и Фарлан решил, что пора. Звякнув погромче ножнами, он сделал шаг и остановился. Затем, оглянувшись назад, посмотрел на оставшихся с такой загадочной усмешкой, что у многих сразу же закралось подозрение. — «Старый лис что-то такое знает. Такое, что мы потом локти будем кусать, что не послушали конунга».

Венд неспешно зашагал к Ольгерду, а дружинники, проводив его молчаливыми взглядами, как-то враз позабыли про ведьму и вновь обратились глазами к Озмуну и Кольдину. В этом немом призыве чувствовался не только вопрос, но и укоризна, мол, что же, бросим конунга и молодежь одних. Ведь пропадут же. Нехорошо это.

Ощущая на себе эти взгляды, Озмун стоял мрачнее тучи, а Кольдин, храня на лице извиняющую улыбку, смотрел Ольгерду прямо в глаза. — Ну что, как я говорил, так и вышло, — читалось в этой издевательской усмешке, — не обессудь, конунг. Его маленькое торжество было недолгим и моментально сменилось на тревогу, когда Озмун вдруг выпрямился и, взглянув в лицо стоящего прямо напротив Ольгерда, усмехнулся.

— Говоришь, слава отсюда аж до самых южных морей, — он еще раз хмыкнул и расправил длинный свисающий ус, — что ж, посмотрим. Не говоря больше ни слова и ни на кого не глядя, он твердо зашагал к конунгу, словно говоря всем остальным — это мой выбор, а вы поступайте как хотите.

То, что произошло потом, показало, что руголандцы, по-настоящему, в глубине души, хотели именно этого, но сдерживались, лишь глядя на свою старшину. Стоило Озмуну сделать первый шаг, как все остальные обрадовано повалили за ним вслед. Мрачный настрой мгновенно сменился радостным возбуждением с обеих сторон, и ветераны, подходя, уже позволяли себе насмешливые шуточки.

— Ну, куда это вы, салажня, собрались без нас⁈

А молодежь также беззлобно скалилась в ответ.

— Как же без вас-то! Без вашего присмотру даже до ветра сходить неможно!

Все весело ржали, безмерно счастливые в первую очередь от отступившего напряжения, и того прилива всеобщего единения, что накатило после минутного страшного чувства раскола.

Вслед за Озмуном пошли почти все, даже сторонники Кольдина. Сейчас рядом с ним осталось стоять не больше десятка, но и те пребывали в крайней степени неуверенности. Чувствуя, что еще мгновение промедления, и он останется в одиночестве, Кольдин спохватился. Шагнув вперед, он нарочито обреченно развел руками.

— Ну, коли общество так решило, то значит, так тому и быть.

Двинувшись в сторону Ольгерда, он всем своим видом демонстрировал — я вас предупреждал, так что потом на себя пеняйте.

Остановившись перед конунгом, Кольдин вытащил меч и, держа его на ладонях, протянул Ольгерду.

— Всегда и везде, мой меч — твой меч, моя жизнь — твоя жизнь!

Понимая, что подставился, он попытался сгладить неприятный момент излишней торжественностью, но Ольгерд не купился. Нагнувшись к самому уху старшины, он прошептал тихо, но очень отчетливо:

— Еще раз выкинешь хоть что-то подобное, не прощу.

* * *

— Сколько? — Ольгерд с ожиданием взглянул на появившегося в проеме шатра Фарлана, и тот, зная что разочарует своего воспитанника, мрачно пробурчал:

— Двенадцать.