– Итак, Алибер, объясните мне, что там у вас за история с анонимным свидетелем, – озабоченно потребовал прокурор.

– Так вот, как я вам уже докладывал, мой отдел нашел человека, который готов анонимно дать показания об Альбере Кроне. Он утверждает, что сам прежде состоял в ордене «Врил».

– В ордене «Врил»? Том, о котором говорил Маккензи?

– Видимо, так. Это очень закрытое тайное общество, пропагандирующее идеи, близкие к нацистскому мистицизму. Тот человек утверждает, что сейчас его возглавляет Альбер Крон.

Прокурор Руэ потер лоб. Горящий взгляд дивизионного комиссара позволял надеяться на что-то более существенное.

– Полагаете, стоит доверять человеку, который, по его же словам, входил в неонацистскую группировку? – скептически поинтересовался он.

– Понятия не имею. Но почему бы и не выслушать то, что он может сообщить?

– Как вы на него вышли?

– Выследили его через один форум благодаря сообщению, оставленному несколько месяцев назад, в котором упоминались Альбер Крон и «Врил». Я с ним связался. Он согласен поговорить с нами при условии, что его имя нигде не всплывет. И только в присутствии адвоката.

– Хорошо. Но с какой стати он согласился с нами сотрудничать?

– Из его послания на форуме ясно, что он зол на Крона.

– В таком случае его нельзя считать надежным источником…

– Как бы там ни было, пока у нас нет других доказательств связи Крона с братством «Врил», господин прокурор. Придется думать, чему стоит верить, а чему нет.

– Решено. А где он живет?

– В департаменте О-де-Сен.

– Прекрасно. Постарайтесь встретиться с ним завтра же. Отличная работа, Алибер. Держите меня в курсе.

Комиссар вышел из кабинета прокурора с улыбкой на губах. Настал его черед. Он еще утрет нос чертову Маккензи.

58

Ламия бесшумно открыла дверь. Оставалось надеяться, что мать уже спит. В квартире было темно и тихо. Она протянула руку, чтобы зажечь свет в прихожей, и повесила пальто, как делала почти каждый вечер. Один из бесчисленных ритуалов, наполнявших все ее дни. Ламия следовала им не задумываясь, в силу привычки, дававшей ей ощущение покоя.

Но, повернувшись к гостиной, она почуяла неладное.

С сосредоточенным видом она шагнула вперед и замерла на пороге. При слабом свете, льющемся со двора, неподвижная фигура матери в кресле-каталке вырисовывалась словно китайская тень. После долгих часов тревожного ожидания старушка нередко засыпала вот так, у окна, с шерстяным пледом на коленях. Но на этот раз что-то изменилось. Ламия сама не знала, в чем заключалось различие. Кресло стояло в центре гостиной, не так, как обычно. Или все дело в позе матери, слегка склонившейся вперед? Смятый плед валялся на полу.

Где-то в закоулках мозга раздался голос, с ледяной простотой провозгласивший очевидное. Мама умерла.

Молодая женщина медленным, почти торжественным шагом прошла через гостиную и опустилась на колени перед креслом-каталкой. Осторожно положила ладонь на запястье старухи. Пульса не было. Ламия подняла голову и при свете луны вгляделась в бескровное лицо матери, в широко раскрытые глаза, в которых застыло изумление. Смерть застала ее врасплох. Вероятно, чуть раньше, чем она ожидала.

Ламия нежно коснулась холодной морщинистой щеки и ласково погладила мать по лицу.

На губах молодой женщины постепенно проступила улыбка. Матери не стало, но она все еще здесь. Именно ее она касалась пальцами. Та же женщина. Та же мать. Покинувшее ее слабое дыхание жизни ничего не значит. Смерть не отняла ее у дочери.

Молодая женщина встала и отвезла кресло матери в спальню с закрытыми ставнями.