47

Это был великолепный особняк в южном предместье Парижа. Из белого тесаного камня, с квадратной башней справа, он высился посреди заснеженного парка. По северному фасаду дома на высоте верхнего этажа, слегка выдаваясь вперед, шла терраса, окруженная белой балюстрадой. Окна на первом этаже, широкие и высокие, как двери, выходили на крыльцо, протянувшееся вдоль всей передней стены.

Два десятка шикарных машин – длинные черные седаны, спортивные автомобили, «субару» со сверкающими хромированными деталями – были припаркованы у входа. За ними приглядывали два широкоплечих охранника в темных костюмах. Их шаги заглушал продолжавший валить снег, желтый свет фонарей казался тусклым из-за круживших в воздухе снежинок.

Внутри вот уже полтора часа шел прием, достойный дипломатических раутов, на которых гости, отбросив всякий стыд, набивают живот за государственный счет. Это чересчур идеальное празднество отдавало едва ли не анахронизмом. Приглушенная музыка, птифуры, бокалы шампанского на серебряных блюдах, безупречные официанты, белоснежные скатерти: этому чисто мужскому собранию не хватало разве что женщин в вечерних туалетах и сверкающих драгоценностях.

Вечер проходил в самом просторном зале особняка, чьи высокие окна смотрели на зады усадьбы. Четыре небольшие хрустальные люстры окружали пятую, самую внушительную, лившую волны мягкого золотистого света. На стенах, покрытых резными деревянными панелями, висели высокие зеркала в позолоченных рамах, отражаясь друг в друге, они продолжали роскошную перспективу до бесконечности.

Куда бы ни падал взгляд, всюду царили богатство и изобилие: белый мрамор огромного камина, безделушки из тончайшего фарфора, сияющий паркет, расписная лепнина на потолках, позолота, картины, деревянная мозаика… Нигде ни малейшего изъяна.

Тридцать гостей расхаживали от одной буфетной стойки к другой, сбивались в группки, расходились, сходились и снова расставались посреди взрывов хохота, восхищенного шепота и звона бокалов. Они курили трубки, импортные сигареты, гаванские сигары, лакомились канапе и птифурами, много пили в беззаботной атмосфере, контрастировавшей с их строгими темными костюмами.

Снаружи валил густой снег, словно плотный занавес, отрезавший их от мира.

Лишь поздно вечером через широкие главные двери в зал вошел Альбер Крон. Тишина волнами распространилась среди гостей, все взоры обратились к нему. Он поднялся на возвышение, где его уже ждали трибуна и микрофон. Позади него от пола до потолка простирались два узких пурпурных полотнища, в центре которых красовался символ их общества. Черное солнце.

– Друзья мои! Что за радость видеть вас вместе! Здесь собрались почти все. Не беспокойтесь, я не стану утомлять вас длинной речью, ведь вы уже начали поднимать тосты, и я горю желанием присоединиться к вам. И все же я хотел бы сначала сказать вам несколько слов. Прежде всего… Эрик? Вы здесь?

Приподнявшись на цыпочки, этнолог оглядел зал. Темноволосый мужчина, с которым он регулярно встречался в городе, отделился от группы гостей и помахал ему рукой.

– Ах, вот и вы! – кивнул ему Крон, улыбаясь. – Друзья мои, мне бы хотелось лично поблагодарить щедрого мецената, чья помощь, как вам известно, сыграла решающую роль в разработке нашего плана. Я не могу отказаться от мысли, Эрик, что встреча нашего ордена с таким человеком, как вы, не была случайной, ей мы обязаны провидению, которое рано или поздно должно было себя проявить. Как бы то ни было, мы счастливы видеть вас в наших рядах сегодня вечером.

Зал разразился аплодисментами. Человек в черных очках смиренно склонил голову в знак благодарности, но не счел нужным ничего ответить.

– Друзья мои, мы близки к цели. Не хотелось бы радоваться преждевременно.